Вторник, 21.08.2018, 01:29
Приветствую Вас Гость | RSS
javascript://
Меню сайта
Категории раздела
Из прошлого [87]
Культура [34]
Известные люди [63]
Поэзия [71]
Художники [14]
Проза нолинчан [28]
Публицистика [12]
Песни нолинчан [7]
Годы революции и гражданской войны [8]
Новые материалы
История фабрики "Пятиугольник"
Дата: 08.08.2018

Второй после Сталина
Дата: 05.08.2018

Н.Неженцева о нолинском поэте А.Анфилатове
Дата: 04.08.2018

Из истории Ботылей и Вятского края
Дата: 29.07.2018

Фестиваль павославной песни в Нолинске
Дата: 12.07.2018

Белая гора, Ключи и Никольский храм
Дата: 01.07.2018

Заполнить наши книги памяти
Дата: 25.06.2018

Соседи
Муниципальное образование Нолинский район Кировской области
НКО Фонд
Сельская новь
Нолинский краеведческий музей
Нолинская централизованная библиотечная система
Интересные сайты
Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...» РуАН – Русское Агентство Новостей Новости Русского Мира Новости «Три тройки»
Поиск
Статистика
Главная » Статьи » Проза нолинчан

 
Следующая стр. 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18
 



Виктор Путинцев

ЖИТЬ - ТВОРИТЬ. СТРАНИЦЫ ПАМЯТИ

 

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Жизнь – это память о жизни. Уберите память, что останется?

Наиболее прочное хранилище памяти - слово. И «тянется рука к перу, перо – к бумаге».
Написать книгу воспоминаний, пройти по дороге своей жизни   второй раз непросто. Сложно определить, что важно не только для тебя. И ещё: в воспоминаниях волей-неволей приходится часто говорить «я». Это смущает. Нужно помнить: ты ничто без других: семьи, друзей, своего народа, своей страны, своего времени.

ИСТОКИ
 

Есть в России парящее над рекой Вяткой село Лебяжье. Оно любуется с высоты светлого утёса на просторы лугового левобережья, за которым синеет бескрайний сосновый бор.

 

Сыновьим взглядом смотрит Лебяжье на впадающую в Вятку возле утеса чистоструйную речку Лебёдку. Теснятся к ней ивняк и ольховник, а также большие и малые селенья, среди которых в пяти верстах от Лебяжья - деревенька с ласковым, уютным названием Дворинка. Сейчас на месте, где цепочкой располагались двенадцать её подворий, - пусто. Но Красота не должна умереть. Пусть она живёт в стихах.

ВЕРНУЛСЯ Я НА РОДИНУ

Стою. Глаза напрасно ищут
Деревню, дом в лесном раю, -
Моё родное пепелище…
Стою.

Была ветвистая берёза.
Весной черёмуха цвела.
Я удержать не в силах слёзы…
Была.

Где ты, из серых досок крыша?
Я песни древней красоты

Под ней от матери услышал…
Где ты?

Когда сюда вернутся люди:
Их красота вернёт сюда, -

Здесь снова песни литься будут…
Когда?

Бурлит вблизи родник, как прежде,
Любому жажду утолит.

Он не даёт уснуть надежде -
Бурлит.

Этот кипун, Лебёдку, дом под серой деревянной крышей, - всё, что связано с этим домом, я и считаю своим истоком. Имя ему – Красота.


Дорога в деревню Дворинку через речку Лебёдку. (В.Путинцев. Х.. м..1998 г.)

ПЕРВЫЙ ШАГ

Мама рассказывала, что родила меня, не доносив, - в поле, во время поздних крестьянских осенних работ:

Был ты махонькой - махонькой, в ладошках лежал, как в люльке. Выпаривала тебя на печке…

Этого я, конечно же, не помню. Первая страница моей памяти - первый шаг. Руки бабушки помогли мне подняться с четверенек, чтобы я стоял так же, как стояло передо мной самое желанное существо на свете – мама. Я потянулся к ней и шагнул вперёд. Мягкие тёплые руки подхватили меня. Глаза мамы ликующе блестели: её дитятко одержало ещё одну победу – Витёнко не только выжил год назад, но и встал на ноги, начал ходить.

Говорят, наш далёкий предок превратился в человека, когда освоил вертикальную походку.

РОДНОЙ ОЧАГ

Умение ходить увеличило мои исследовательские возможности. Всё вокруг вызывало жгучий интерес, желание попробовать на вкус и на прочность. В результате я приморозил язык к заиндевелому оконному стеклу: уж очень игриво сверкали, зеяли, как говорила мама, искорками чудесные узоры в оконной раме. Пришлось возопить о спасении. Отлили тёплой водой.

Изумлённый тем, что мухи и тараканы свободно ползают по стенам, я попробовал сделать то же самое: пополз с печи вслед за тараканом.

Мама рассказывала: «Замешиваю тесто. Слышу: мяукнулось что-то, будто мешок упал с полатей. Я туда. Батюшки! Витёнко на полу. Не ревёт. Мёртвой! Трясу. Зашевелился. Щупаю – целёхонек… Знать, бережёной».

Больше всего продвигало меня вперёд на нелёгком пути познания мира любопытство. Заворожённо смотрел я в чело печи, следя за оранжево-жёлтыми пляшущими языками огня. Непредсказуемые, они постоянно менялись. Это была красота, искушение разгадать тайну, которой будет сопровождать меня всю жизнь.

Очень интересно было наблюдать за преображением окружающего, когда я увидел мир через изогнутый кусок зелёного стекла разбитой бутылки: смотрю через него, и всё приобретает иные очертания и другой цвет! Оказывается, мир можно изменять! И способ изменения в моих руках!

Это было потрясающее открытие.

Стекло удивляло и привлекало меня всё больше. Оно твёрдое, как дерево, но сквозь дерево ничего не видно, а сквозь стекло видно всё, как будто ничего перед глазами нет! Чудеса, да и только!

Дед привёз, как он говорил, «с ерманской войны» часы, похожие на домик: завалинка и крыльцо, крыша и труба из чего-то жёлтого и блестящего, стены из стекла, – и видно, как внутри домика разной величины зубчатые колёсики вертятся с коротенькими  остановками под чуть различимые звуки «тик-так, тик-так».

Ещё чудней: через стекло небольшого переносного настольного зеркала видно не то, что за ним, а наоборот - то, что перед ним!

Поворачиваю зеркало туда, сюда – вижу нос, рот, глаза, потолок, стены. Моргаю глазами – и в зеркале серо-голубые глаза моргают в то же самое время. Высовываю язык - и зеркало в ответ тотчас показывает мне язык. Держу чудесное стекло у подбородка, поворачиваю - вижу под собой не близкие половицы, а довольно далёкий потолок. Боюсь делать шаг: опасаюсь провалиться… на далёкие доски потолка! И всё-таки, хоть бегут мурашки по коже, щупаю ногой пространство и шагаю с жутковатым, захватывающим дух ощущением, что иду по потолку. Оказывается, не всему, что видишь собственными глазами, можно верить!

Очень занимало меня и увеличительное стекло деда. Он пользовался им редко, а я готов был, забыв обо всём на свете, рассматривать через него каждый попадавшийся под руку предмет: узор на крылышке мёртвой мухи становился более крупным, отчётливым и потрясающе красивым.  И узоры на подушках пальцев – тоже. И соринка на них, ранее не замеченная, немедленно убиралась, чтобы не портить розовую, такую приятную, чистоту кожи. Вывод ясен: человеку полезно, даже необходимо изучать себя и окружающее через увеличительное стекло.


ПОЛАТИ
Интересно смотреть на всё сверху. Лучшее место для этого – полати. С них хорошо виден большой стол у передней стены избы и два окна на улицу. В правом углу, почти у потолка, – икона. На ней – лицо, немного похожее на лицо деда, только у деда борода больше. Правая стена глухая, без окон. Возле неё большая кровать под пологом. Это сооружение можешь изучать, если свесишь голову.  Если же повернёшь её круто влево, увидишь печную лежанку, здесь постель для деда и бабушки. Если голову повернуть влево не очень круто, - глаза упрутся в бок печи. Часть печного бока закрыта тонкой дощаной стенкой, на которой в чёрных рамках за стеклом спрятаны маленькие одноцветные серые люди. Мне сказали, что   людей сделал маленькими и посадил за стекло фотограф.

ФОТОГРАФ

>Это фыркающее слово испугало меня. И когда к нам пришёл человек с ящиком на трёх тоненьких деревянных ножках, и я услышал, что это фотограф, я стал прятаться от него. Меня так и не сумели усадить на табурет перед ящиком. В результате никто и никогда не увидит, как я выглядел, когда мне было три года. Потеря, конечно, не ахти какая, но всё-таки… Знать бы тогда, что фотографов бояться не следует, что и сам я стану чем-то сродни фотографу.

КУХНЯ
Память – тоже фотограф. До мельчайших деталей зафиксировала она всё, что видел я в кухонном углу нашей избы. Оттуда меня турили, чтобы не мешался под ногами. Там и без меня было тесно. Однако если «больших» в доме не было - им работ хватало и в хлеву, и в огороде, и в поле, - я отправлялся за перегородку, откуда доносились манящие запахи и где было  множество разнообразных предметов: в углу, у шестка печи, стояли двурогие ухваты и однорогая кочерга. Тут же – деревянная лопата для посадки хлебных караваев на чисто подметённый горячий печной под. В широком и глубоком пазу под шестком прятался совок для доставания золы из печи, торчали несколько поленьев, длинный, широкий нож-косарь, которым щепали лучину. А сколько всего на кухонном столе и под ним! Деревянная квашня, глиняные горшки, чашки, плошки и большая корчага с мукой; по стенам развешаны решето, сито, мутовка, подносы, толкушки, пучки с завяленными пахучими травами.

Больше всего меня интересовали ножи, потому что про них говорили: «Не бери – порежешься!» Косарь, при всём уважении к нему, я не брал: тяжёл. Не брал и нож-сечку, которым мелко рубили в деревянном корыте капусту, а также мясо для пельменей. Моим другом стал нож-хлеборез: он был не тяжёлый и очень острый. С его помощью можно было строгать полено, роняя на пол красивые стружки или оставляя на полене ещё более красивые завитки из них. Иногда, наткнувшись на сучок, нож срывался, и я вдруг ощущал на одном из пальцев левой руки, державшей то, что обстругивалось, острый ожог, и тут же замечал рану. Инстинктивно совал порезанный палец в рот. Солоноватый вкус крови хорошо знаком мне с детства. Рубцы от многочисленных порезов до сих пор красноречиво свидетельствуют о том, что в человеке стремление преобразовать окружающее сильнее неприятностей, связанных с этим.

КЛИТЬ
 

Исследовательский зуд тянул меня в клить. Так называлось просторное помещение, двери в которое находились против дверей избы. Два входа разделялись узкими сенями. Пройдя через них в клить, я получал возможность скрашивать своё одиночество изучением нашего домашнего имущества. Здесь была его кладовая. В ней царили тишина, прохлада и полумрак. Нетёсаные брёвна стен освещало всего одно небольшое оконце. Но света из него хватало, чтобы разглядеть всё, что стояло на полу, висело на стенах, было подвешено к потолку. Заметнее всего был расположенный в центре большой деревянный ларь с тяжёлой крышкой и несколькими сусеками под ней – для разных сортов муки. По углам стояли и лежали крест-накрест туго набитые мешки с немолотым посевным зерном, куделей, мхом.  На стенах размещались хомуты, от которых пахло конским потом, уздечки и другая сбруя; смотанные в восьмёрку вожжи и верёвки; пчелиные рамки, о присутствии которых издалека давал знать приятный запах.


ЧУДЕСНАЯ НАХОДКА

Обходя разной величины кадки, перешагивая через свёрнутые половики, я добрался как-то до пёстро окрашенного деревянного сундука среднего размера. Он был не заперт.  Музыкальный звук, который раздался, когда я поднимал крышку, убедил меня в том, что передо мною что-то необыкновенное: сокровище, клад. Предметы, которые лежали в сундуке, были мне неизвестны.  Они открывались, как сундук, и до отказа были заполнены какими-то загадочными  значками-закорючками, которые правильными рядами теснились друг к другу. И вдруг среди этих значков - наш мерин Васька, только величиной с мою ладонь и не тёмный, а белобокий и белоногий! Нашёлся даже пёс Дружок. Только он не махал хвостом и не прыгал, а стоял неподвижно.

Особенно удивляли переплетения красных линий, из которых образовывались удивительные узоры, очертания птиц или каких-то зверей, похожих на собак. Поражали также маленькие люди в длинных рубахах, с неподвижными крыльями за спиной и тонкими, длинными пастушьими дудками, прижатыми к губам.

Когда мне купили коробку цветных карандашей, я стал раскрашивать бесцветных людей, коней и собак, чтобы они сделались более весёлыми и похожими на то, что я видел в жизни. Так произошло моё знакомство и дружба с книгами.

Мои художества вскоре были обнаружены: к книжному сундуку наведывались все. Теперь, по прошествии многих лет, мне понятно, что среди книг были молитвенник, «Евангелие», учебник арифметики. В семье все умели читать: дед и отец - свободно, быстро; бабушка и мама – медленно, по складам. С книгой в руках я видел каждого, только не часто, особенно бабушку.

БАБУШКА

Она была низенького роста, квадратная, двигалась неходко, утицей. Говорила негромко, спокойно и только по делу, обычно ворчливо, как полагалось прижимистой хозяйке. У нее были гладко зачёсанные смолисто-чёрные волосы, тёмный, неброско расцвеченный сарафан на лямочках. Невысокий лоб покрывали едва заметные морщинки, под которыми, как два крыла на взмахе, ютились негустые брови. Из-под тяжёлых век зорко смотрели и всё замечали внимательные глаза. Широкий нос удобно размещался между двумя щёчками- яблочками.  Рот с тонкими губами почти никогда не улыбался.


Бабушка Парасковья Карпеевна. (В.Путинцев. Б., кар.,1949 г.)

От крика петуха до позднего вечера Парасковья Карпеевна не присаживалась, шляндала, как она сама говорила, туда-сюда, неся в руках то подойник с парным молоком, то охапку с дровами, то, держа в приподнятом подоле фартука взятые из гнёзд свежие куриные яйца. Перешагивая с ними через порог избы, она подзывала меня к себе, делая вид, что ей одной не донести тяжёлый груз, просила меня взять одно яичко. Я брал в руки ещё тёплое, белое-белое чудо и бережно нёс его, шагая рядом с бабушкой, на кухню.

Сидела Парасковья Карпеевна разве только тогда, когда трясла на коленях крепко заткнутые бутылки с вечошным молоком. После долгого трясения в нём появлялись желтоватые комки – получалось вкусное сливочное масло.

Сидячей была также работа за прялкой и ткацким станом.  Бабушкин день был пёстрым, как лоскутное одеяло на большой кровати в избе. Когда на этой кровати или на полатях меня укладывала спать не мама, а бабушка, я слушал сказку про медведя с липовой ногой, а если при этом не засыпал, бабушка говорила полушёпотом: «Жил-был царь Додон. У него был большу-у-ушшой дом. Во дворе –  кол, на колу – мочало. Не начать ли нам сказку сначала?». На третьем-четвёртом повторе сказки о Додоне я забывался.

ДЕД

Он был для меня существом высшим во всех отношениях: выше всех ростом, статен, красив. Все слушались его беспрекословно. Его волосы и борода серебрились от пробивавшейся седины. Рубаха-косоворотка, пиджак, штаны и сапоги были под цвет волос и составляли единое целое.

 

Дед Афанасий Ермолаевич. (В.Путинцев. Б., флом.  2016 г.)

Дед мог всё. Он сделал мне лук со стрелой, салазки, лыжи, доску-ледянку с седушкой. Лёгкие лапотцы, в которых я щеголял, сплёл он. В холодном срубе, который отделялся от жилой избы открытым двором, ограниченным с лицевой стороны широкими двустворными воротами, а с задней - хлевом, дед был царь и бог. Его владения украшали два верстака, наковальня и тисы, большое и малое точило, бесчисленное множество пил (лучковых, ножевых, одноручных и двуручных), стамесок различной ширины и длины, долот и свёрл, щипцов и кусачек, молотков и топоров.  Весь этот «струмент» был размещён и содержался в строгом порядке. У всего было своё место. Дед смазывал металлические части салом, чтоб не ржавели, вовремя «правил» (точил), «обихаживал» их. Ни один гвоздь не выбрасывался дедом в мусорный ящик. «Придёт его час»,-  говорил он, разгибая молотком кривой ржавый шпиголь, вытащенный из старой доски. Дед мог гнуть полозья к санкам и саням, выдалбливать кадушки из липы, делать гладкими доски, размашисто водя по ним сначала большим фуганком, а потом меньшим по размерам его братом – рубанком.  Мне очень нравились вид и запах золотистых кудрявых стружек, которые накапливались вокруг волшебника. Я с удовольствием брал их в охапку и относил туда, куда велел дед: одно дело – чувствовать себя сторонним наблюдателем, совсем другое – участником волшебства, сотворения чуда!

Я старался запомнить, как пользовался дед инструментами, чтобы при случае применить их точно так же. Второй лук и стрелы к нему я сделал сам, повторяя всё, что видел, когда первый образец этого грозного оружия для меня мастерил дед.

Во все глаза следил я и за тем, как дед, сидя за столом в избе, при свете «карасиновой» лампы, водрузив на нос очки в металлической тонкой оправе, сучил варом дратву, вплетал в её конец щетинку, прокалывал шилом дырки в войлочной подошве, просовывал в них волосок щетинки, а с ней и дратву, натягивал её, и она плотно прижимала выкройку новой подошвы к прохудившейся старой, – и пришедший в негодность валенок  возвращался в строй.

А вот дед ловко орудует кодачигом, «ковыряя» лапти. Вот уверенно забивает деревянные гвоздики-шпильки, тачая для себя болотные непромокаемые сапожищи. Вот размеренно крутит рукоятку тёрки, похожей на большую мясорубку. Через эту тёрку пропускается красная глина, смешанная с приготовленной самим дедом из льняного масла олифой, - и толстым червём из дырки в нижней части прибора выползает в ведро густая желтовато-коричневая жидкость - масляная краска, которой дед покрывает полы и скамейки в доме.

Мне казалось: не было ничего, чего бы дед делать не умел: он поил и кормил мерина Ваську, который только его и слушался, запрягал его, пахал на нём, прибивал к его копытам подковы, разваливал на части с помощью клиньев толстые свилеватые еловые и берёзовые комлевые тюльки, приносил из леса полные корзины груздей. «Царский гриб», - говорил он о них. А когда в Елизарове (это верстах в семи от Дворинки) спускали мельничный пруд, дед приносил в большом пахнувшем тиной мокром мешке пойманных в донном иле крупных окуней, щук и линей. «Ленок, ребятки, не хуже стерлядки из Вятки». Дед умел говорить в рифму. Должно быть, поэтому его избирали шафером на свадьбах. Я наблюдал, как он, опоясанный белым полотенцем через плечо, веселил свадебную компанию рифмованными шутками- прибаутками. «Ну, Афанасий Ермолаевич, не в бровь, а прямо в глаз!» - хвалили его.

Мне на всю жизнь запомнились его любимые пословицы: «Труд кормит – лень портит», «Делу – время, потехе - час», «Терпенье и труд всё перетрут», «Ученье – свет, неученье – тьма». «Не плюй в колодец: пригодится воды напиться». Кстати, колодец возле нашего дома был вырыт и оснащён его неутомимыми руками.

ОТЕЦ

Отца в раннем детстве я видел всего два раза: впервые, - когда он приезжал на несколько дней в отпуск из армии, вторично – из училища рабоче-крестьянской красной милиции, в котором оказался сразу после армейской службы. Обе встречи помню отчётливо, как будто они происходили вчера.

Вот первая. Я повернул голову в сторону распахнувшейся двери: из неё вместе с голубоватыми клубами холода в избе появился незнакомый человек.  На его голове было что-то серое, остроконечное, с большой малиновой звездой, маленьким козырьком под ней и длинными висячими ушами с боков; на плечах тоже что-то серое до полу. Человек без «Здорово живём!» - сразу ко мне, меня - под мышки, к своей холодной колючей груди. Кололись и его щёки – не как у мамы. Я заревел и стал рваться к ней: испугался.  А она вся так и светилась от радости. «Не бойся! Это твой тятя!»

В тот же день тятя усадил меня на свои колени и начал стричь. Я услышал: «Абсолютно зарос!»  «Неужели кто-то солил мою голову?» - тревожно размышлял я, стараясь разгадать смысл слова «абсолютно».  А отец командовал: «Сделай шею колесом!» - и несколькими щелчками ножниц снял волосы с затылка и темени. Голове стало легко и прохладно. А в груди что-то потеплело к отцу, тем более, что мама смотрела на него, не отрывая восторженных глаз.

 

Отец, Сергей Афанасьевич Путинцев, - красноармеец (крайний справа). Фото начала 1930-х годов

Второй приезд запечатлелся в памяти ещё ярче. Отец на этот раз был в зелёной фуражке с блестящим чёрным твёрдым козырьком, в зелёной перекрещенной ремнями гимнастёрке и в хромовых сапогах.

Сергей Афанасьевич Путинцев. (Фото конца 1930-х годов)

Он привёз с собой большой чемодан, туго набитый подарками. На столе выросла целая гора из них. Женщины примеряли цветастые платки и шали, гладили   куски материи и произносили новые для меня красивые слова: маркизет, ситец, шёлк, фланель. Дед получил новые очки в футляре, я – маленькую гармошечку с тремя деревянными планками на правой стороне и двумя металлическими - на левой. Мне показали, как нажимать на них, и я стал проверять возможности инструмента, не переставая наблюдать за тем, что происходило в избе.

А происходило вот что. Отец достал лежавшие на дне чемодана два листа и кнопками прикрепил их на стене, недалеко от божницы. «Вот теперь наши иконы: Ворошилов и Будённый! - сказал он и указал на лицо с маленькими и лицо с большими усами. – А Бога нет!» С этими словами он решительно снял икону с треугольной полочки и положил её на лавку лицом вниз. Мать оцепенела, дед стоял недвижно, бабушка охнула, всплеснула руками, запричитала: «Что с нами теперь будет? Ведь Он всё видит, всё слышит!» - «Ничего не будет!  – твёрдо сказал отец и, подняв лицо вверх, продолжил: Если Ты есть, сделай, чтобы я сейчас же провалился сквозь землю. Считаю до трёх… Раз…  Два…Три!»

Глаза у бабушки застыли от ужаса. Дед всё так же был недвижен. Мама – бледна, как мел. Ждали: вот-вот богохульник провалится сквозь пол… и потолок обрушится на всех. Но ничего не произошло. Наконец бабушка спросила: «Кому теперь молиться будём?» - «Осинам», - ответил дед. По-моему, он был не твёрд в вере.

А меня отец убедил в своей правоте беспрекословно. Убедил он всех и в том, что, раз ему предстоит работать в сёлах и городах, дом наш придётся продать. Надо подыскивать покупателя.

МАМА

Но до продажи дома было ещё далеко, и деревенская жизнь вихрастого светловолосого мальчонки продолжалась своим чередом.

За пределами избы мир был интересен необычайно. Под общей крышей хлева хранилось душистое сено, в которое можно было зарываться с головой. Под сеновалом размещались загородки  для свиней, овец, большой пёстрой крутобокой комолой  бодучей  Зорьки, - пегой коровы с трубным голосом, как у вятского парохода «КИМ», - двигавшегося по воде белого  большого дома с огромной чёрной трубой, который поразил меня своим видом при первом знакомстве с Лебяжьем и рекой Вяткой. Восторг перед ней, как рассказывала мама, я выразил одним словом: «Бада-а!»

Рядом с Зорькиным жильём располагалось стойло умного мерина Васьки. У него были большие бездонные глаза и прохладные мягкие замшевые губы, пришлёпывая которыми, он осторожно брал из моих ладоней ломтики хлеба. Если на ладонях оставались крошки, конь подбирал их все до единой. Мама беспокоилась, что Васька наступит мне копытом на ногу, но мерин был внимателен и осторожен.

Мне нравилось, как Васька хрупал овёс, и удивляло, как много он пил. «Много ест-пьёт - хороший работник. В коня овёс!» - хвалил мерина дед. Хвалила и мама: «Не урослив».

Всё, что стояло в открытом небу дворе между тёплой и холодной избами, хлевом и воротами, Васька хорошо знал.  Это было то, во что его впрягали, что он тянул и возил: однолемешный плуг, борона, телега, тарантас, сани и кошёвка. Возле столба, разделявшего двери для людей и большие ворота для скота и телег, запиравшиеся длинной задвижной жердью, стояла приятно пахнувшая бадья со смолой, которой смазывали тележные оси. От дверей - протоптанная через подорожник и топтун-траву тропа, которая, пересекая колеи уличной дороги, вела к калитке огорода.

Смотреть за огородом было обязанностью матери. Она брала меня в помощники. Я поливал по её заданию репу, свёклу, лук. Таких больших луковиц, какие были на наших грядках, я в деревне не видел. «Напоишь их – они и обрадеют», - сообщала мне мама. Она разговаривала с луковицами, огурцами, капустой, словно это были её дети. «Как ты всем, так и все тебе», - объясняла она своё поведенье. Ничего, более мудрого, я ни от кого не слышал.

Иногда её характеристики своих огородных детей были озорными, часто - взятыми из народных загадок: «Редька – бздунья, горох – пердун»; «семь одёжек, все без застёжек». Это была поэзия: в немногом – многое, неожиданно точно.

У мамы были сильные руки, умевшие делать самую грубую и самую тонкую работу, ясный, практичный ум и огромное любящее сердце. Она сделала всё возможное, чтобы спасти «свою кровиночку» от смертельно опасных, коварных болезней, которые преследовали меня в детстве. Я переболел коклюшем, скарлатиной, дифтеритом, малярией, дизентерией, оспой.

Помню, как хлопотала мама возле меня, днём и ночью меняя на ране от гвоздя повязки с листами подорожника и с паклей, пропитанной раствором воды и хозяйственного  мыла. А я метался в жару, терял сознание.

Как же она радовалась, когда я в очередной раз возвращался с её помощью к жизни!

Хоть и мал я был, но чувствовал, насколько тяжело было маме переносить разлуку с отцом. Её тоска по любимому выплёскивалась, когда она вместе с подругами пряла и пела: «Летят утки… Летят утки и два гуся». Я различал в красивом многоголосии высокий родной голос. Он тосковал: «Ох, кого люблю, кого люблю, не дождуся». И я заревел во весь голос. Мама поднялась ко мне на полати, прижала меня к себе и гладила по голове, пока я не заснул.

Однажды она усадила меня на колени, вложила в пальцы моей правой руки химический карандаш, зажала мой кулачок с карандашом в свою ладонь. Другую мою руку велела положить на чистый листок бумаги, лежавший перед нами на столе. «Прижми пальчики к бумаге, растопырь, а теперь обведём их карандашом». Мы старательно обвели карандашом каждый пальчик, и на бумаге я увидел руку, точь-в-точь такую же, какая была у меня! Я был изумлён. «Пошлём эти пальчики тяте в письме, и он будет знать, какой ты уже у нас большой», - сказала мама, радостно улыбаясь.

Я начал оставлять очертание моей руки, где только было можно, чтобы все знали, какой я большой.

С тех пор не расстаюсь с карандашом: с его помощью можно умножать и продлевать жизнь всего, что тебе интересно и дорого.

Когда Дворинка стала колхозом, дед, избранный председателем, послал маму учиться в Лебяжье на воспитателя детского сада. В воскресные дни мама приезжала домой, и я видел, как она полушёпотом читала написанное крупным корявым почерком в тетрадях, расчерченных в косую линию. После того как курсы были завершены, дед повёз маму и меня в Елизарово, где был сельсовет и магазин. В сельсовете «выправили» какие-то бумаги, а из магазина вынесли и погрузили в телегу множество картонных коробок и бумажных рулонов. В коробках были детские игрушки, полотенца, простыни, мыльницы с мылом, зубные щётки и баночки с зубным порошком. В рулонах – цветные плакаты.

Мама стала заведующей и воспитательницей колхозного детского сада, избу для которого предоставила одинокая пожилая наша родственница, получившая должность завхоза и кухарки. Дом и двор у неё были просторные. За большим обеденным столом места хватало всей нашей пёстрой компании, которая насчитывала около десятка душ.

В детсадовской жизни мне нравилось всё, кроме послеобеденного «мёртвого часа»: хотелось бегать, а приходилось лежать на полу, закрывшись лёгкими простынками от вездесущих назойливых комаров и мух.

Чем только не занимались мы под руководством мамы, которая уделяла каждому столько же внимания, сколько и мне: водили хороводы с песнями, прыгали с мячами и скакалками, играли в подвижные игры и игры на сообразительность, учились чистить зубы зубной щёткой.

Мама медленно и отчётливо читала нам сказки и стихи, и я на всю   жизнь запомнил: «Надо, надо умываться по утрам и вечерам. А нечистым трубочистам стыд и срам, стыд и срам!». И ещё: «Если мальчик любит труд, тычет в книжку пальчик, про такого пишут тут: он хороший мальчик».

Все с увлечением рассматривали рисунки на кубиках, с помощью которых легко запоминались буквы алфавита, и я быстро научился складывать из них короткие слова: дом, дым, кот, рот. Потом стал осиливать и длинные: рука, корова, лошадь.

Увлекали занятия по рисованию. Помню свой первый рисунок - гриб на толстой ножке с коричневой шляпой. Он всем понравился, и это было лучшей наградой.

Недалеко от нашего детсада мужики соорудили большой дощаной щит, одна половина которого была окрашена в красный цвет, другая –  в чёрный. В конце каждого дня колхозный бригадир Яков Сиялов на красной половине писал мелом имена и фамилии ударников с указанием количества заработанных ими трудодней, а на чёрной – имена и фамилии отстающих. Мужики и бабы интересовались доской, спорили и балагурили возле неё.

- И мы будем соревноваться», - говорила нам мама, выстраивая нас цепочкой, по которой мы передавали поленья или ведёрки с водой на нашу кухню. «Кого поместим на красную доску? – спрашивала она. - Всех?» - «Всех!»- дружно отвечали мы.

У мамы было природное чувство меры – чувство красоты. «Баско? Глянется?» - спрашивала она меня, показывая сотканный ею половик с узором собственного изобретения, и сама больше всех радовалась творческой удаче. Я помню разнообразные узоры на стёганных ею ватных шёлковых красных одеялах, клубки цветных ниток, которыми она вышивала полотенца. Помню красивые - «верёвочкой» - кромки её пельменей, ватрушек и пирожков. Она любовалась ими, как ребёнок.

Сделать приятное людям, «уноровить» всем было в её натуре, составляло смысл её жизни. Она радушно «привечала» всех, кто появлялся в нашем доме. Провожая, искренне просила: «Не осужайтё!»

Не опозориться, не уронить себя перед другими чем-то дурным, предосудительным она считала законом. Поэтому, когда у нас «на постое» находились наёмные пастухи, заезжие артельщики-катавалы (мастера, катавшие валенки), красильщики, пильщики половых и кровельных досок, гостили ближние или дальние родственники, она «хлопалась» изо всех сил, чтобы у нас им было хорошо. «Чем богаты, тем и рады», - говорила она, угощая их самым лучшим, что умела делать на кухне.  А стряпуха она была отменная, потому что везде запоминала и перенимала всё новое. Особенно удавались ей блины с обжаренным луком, овсяный и гороховый кисели с льняным маслом, упругие, ароматные и сытные.  А также окрошка с хреном, «подвеселённый» квас и густое, тёмного цвета «домашнее» пиво. За умное, совестливое сердце, золотые руки, радение к другим все любили её, называли уважительно Клавдией Михайловной, некоторые - Клавушкой. Для меня она была солнцем, солнышком.

Способность ставить себя на место других, относиться к ним, как к себе, что может быть прекраснее в человеке?

Солнышко. Клавдия Михайловна Путинцева. (В.Путинцев.  Б., кар., 1996 г.)

Мама была педагогом от бога. Ни разу не повысила она на меня голос, не читала нудных назиданий, не принуждала что-то делать, не заваливала подарками, хвалила осторожно - улыбнется, погладит по голове и скажет: «Кошка не сделает, собака не сделает, а Витёнко сделал!». Как и дед, она учила своим примером да пословицей к месту: «Любишь кататься - люби и саночки возить!», «Кончил дело – гуляй смело!», «Глаза боятся – руки делают!»

Только один раз она ударила меня, совсем ещё маленького: я получил деревянной ложкой по лбу, когда первым потянулся за куском вкусно пахнувшего разваренного мяса за обеденным столом. «Вот теперь твоя очередь», - сказала мама, когда по куску взяли себе сначала дед, а потом остальные по старшинству.

Желая сделать мою жизнь радостной с первых её дней, мама брала мои руки и, хлопая ими легонько друг о друга, приговаривала:

- Ладушки, ладушки,
Где были?
-У бабушки.

-Чево ели?
-Кашку.
-Чево пили?
- Бражку.

Мама перемежала смешилки страшилками. Вот она держит меня одной рукой на коленях, другой изображает страшную Казару: шагает двумя пальцами своей руки по столу, затем по воздуху - ко мне и по мне, говоря угрожающим голосом: «Казара-Базара шла с базара и Витёнка нашла, нашла, нашла!» С последними словами она шагавшими пальцами щекочет меня под мышками, и мы дружно заливаемся смехом.

«Шёл мужик – попу кивал. Чем мужик попу кивал?» - спрашивает она меня и озорно улыбается, показывая, чем попукивал, должно быть, поевший гороху или редьки мужик.

Мама умела работать, любила веселить и веселиться, была плясунья и певунья. Как же мне повезло!
 

Стр. 1, 2, 3, 4 ... 16, 17, 18


 
 
 
 
 
 
 
 
Категория: Проза нолинчан | Добавил: nolya66 (21.12.2017)
Просмотров: 770
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Пользователь
Добрый день: Гость

Группа: Гости
Вы с нами: дней
Случайное фото
Случайная статья
Нолинск на Сабантуе и Ярмарке Казанской
Просмотров: 1072

Малков Ф.М. - учитель, краевед, писатель
Просмотров: 544

Любовь Дзержинского в Нолинской ссылке
Просмотров: 2091

Новое на форуме
Открытие скульптуры народного артиста СССР Б.П.Чиркова
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 13.08.2018
Ответов: 0
Новый сквер в Нолинске
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 11.08.2018
Ответов: 0
Нолинск в музее современной истории России.
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 08.08.2018
Ответов: 0
Поэзия нолинчан
Зоя Смышляева. Стихотворения
Просмотров: 1253

Евгения Дубровина. "Счастье". Стихотворения
Просмотров: 859

Стихи Виктора Кокорина
Просмотров: 1168

Поговорки
Погода в Нолинске

влажность:

давл.:

ветер:

Нолинск автовокзал

При копировании и цитировании материалов с этого сайта ссылка на него обязательна! Copyright MyCorp © 2018