Пятница, 24.01.2020, 09:24
Приветствую Вас Гость | RSS
javascript://
Меню сайта
Категории раздела
Из прошлого [89]
Культура [38]
Известные люди [65]
Поэзия [74]
Художники [14]
Проза нолинчан [35]
Публицистика [17]
Песни нолинчан [7]
Годы революции и гражданской войны [8]
Новые материалы
Сказки Нолинского уезда. Сказки Е.П.Пуртова
Дата: 25.12.2019

Ситникова В.А. Рассказы
Дата: 19.12.2019

Мария Селенкина. Бесплатный урок
Дата: 11.12.2019

Памятные даты г. Нолинска на 2020г.
Дата: 06.12.2019

Первый театр. Глава из книги Б.Чиркова "Азорские острова"
Дата: 20.11.2019

Пейзажи русской глубинки: Нолинск
Дата: 30.09.2019

В.Путинцев. Первая
Дата: 02.07.2019

Соседи
Муниципальное образование Нолинский район Кировской области
Сельская новь
Нолинский краеведческий музей
Нолинская централизованная библиотечная система
Русские новости
Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...» РуАН – Русское Агентство Новостей Новости Русского Мира Новости «Три тройки»
Поиск
Статистика
Яндекс.Метрика
Главная » Статьи » Проза нолинчан

Валерия Ситникова.

Рассказы из книги "Бабушка Марфа рассказывала"
В книге собраны великолепные и безукоризненные по языку (а точнее по вятским говорам) прозаические миниатюры.
 



Про любовь
 
В Белых Варнаках у бедных родителей выросла девка-красавица. Секлетиньей звали. Женихи к ней гужом, а она к ним ежом: и тот не ладен, и другой не хорош. Приглядела-то она парня из той же деревни. Как звать – теперь уж не вспомню, да хоть Петром. Он из богатой семьи, один сын. Тоже на неё поглядывал, а сватов не слал. 

Секлетинью-то и спавозило: пошла к бабке-угадке, выпросила приворотной травки, да как-то исхитрилась Петра напоить. Он и присох к ней, не жить – не быть, сватай, тятька Секлетинью. Ну и сосватали. 

В приданое-то она принесла одно чежелко на банный угол шито. Зато гонору – корытом не прикроешь. Нравная была молодушка, со свекровью миру не стало. Петруня с лица спал: и мать жалко, а жену того жалчей. 

Секлетинья опять к старухе: «Дай ишшо травки». Бабка травки дала и наказала по золотнику пить. Молодка ноздри задрала: у самой ума – три гумна, только сверху не прикрыто... Да и налила ему после баньки полным ковшиком. Он и попил в охотку. 

После того и умом, и здоровьем нарушился. Вроде, мужик как мужик, только работу никакую править не может: руки-ноги терпнут. Вот она и за себя, и за него дуроломит – хозяйство-то большое. А Петруха всё за ней ходит-вздыхает, да в глаза норовит заглянуть. 

Пришла пора пахать. Свёкор с горя совсем ослаб, муж – вроде божьего. Пришло Секлетинье за плужок вставать. Она за плугом идёт, а он следом по борозде оступается. Схватит её за юбку да заревёт, что ребёнок: «Секлюнь, хоть оглянись на меня! Я тебя сколь люблю-то, а ты и не глянешь». У ней уж поди лапти от слёз насквозь солёны, а всё ж обернётся – своя жаль.
 

Питерские пряники

Я ещё не просватана была, жил у нас в Чепчугах парень Анкудин. К крестьянству у него охоты не было, а в ремесле – успеши. Походил он на журавля, а носил почто-то всё не- крашены белые штаны. Его так и дразнили: «штаны белые, худые, ноги долгие, косые». Так, не парень, мленье одно.

Он надумал в услужение идти. Какой бы шиш в деревню не приехал, Анкудин уже семерит: и лошадь обиходит, и самоварчик вздует. Ну и добился своего: Кто-то Какойтович на него и позарился, нанял в лакеи, аж в Питер увёз. По поговорке и вышло: кушал – Анкуша, пообедал – Анкудин.

С год, наверно, минуло, на Крещенье явился Анкудин в Чепуги на побывку. Поглядеть – чиста комедь. Рыло брито, сапоги хромовы зеючи, в гармошку, сам тошшой, а брюшину отъел, и через брюхо – чепь! И к каждому слову всё сыкает, ровно язык чаем обварил: как-с да что-с, и головку набок, как петух над червём. Хозяин, бает, велел-с жену привезти-с из своей деревни-с, не то в кухарки, не то в горничны.

В крещенские вечера от мала до стара все декуются. Мужской пол в чертей да зверей рядится, девки с бабами гадают: Илию над блюдом с водой поют – кому какая песня, такая и судьба, тын считают на перекрёстке, под квашенником сидят, в прореху суженного выглядывают, воск топят, бумагу жгут.

Я одинова катанок через ворота бросила – в каку сторону носком, туды и замуж. Да и угодила валенком проезжему в сани. Через всю деревню в одном чулке за ним бежала. А он вроде поближе подпустит, да опять лошадь понужнёт. Подружки надо мной до усику хохотали. По избам в очередь собирались посиделки. Девки придут с пряжей, да разве до прядева: парни завалятся с гармонью да с балалайкой, дур да хохот, да песни. Вот и Анкудин с балалайкой на посиделки наладился. Придёт да завеньгает как канюк над покосом: «Меня девушки не любят, на колени не садят», Одна Маланья его ради смеху рядом и посадила. Он заоммылялся, толы замаслились:

– Сколь ты ядрёна да баска, кто тебя делал, ишшо бы одну заказал.

Она его в ответ и приголубила:

– А тебя кто делал, лучше бы в то время лапоть сплёл. Ну, слово за слово, он уж и расщеперился, обниматься полез. А Маланья ему: «Без пряников не заигрывай». Его как ветерком возняло: «Счас я тебе питерских пряников принесу». Принёс ведь, кулёк отдал – ешь. Маланья за обе щеки наминает, а он потеснее жмётся, спрашивает: «Чувствуешь ли чё?» – «Нет, не чувствую».

Он вдругорядь за пряниками, скормил кулёк, опять с допросом: «Чё чувствуешь?» «Ничё» – отвечает. Он и третьего кулька не пожалел.

– А теперь чё чувствуешь?
– Ой, чувствую, брюхо болит!

Больше Анкудин на посиделки не ходил: видать, питерски пряники кончились, а на вятские не понадеялся.

 
Про революцию
 
Первый муж у меня в империалистическую сгинул, а второй раз высватал меня в Малую Блиновщину твой дед. Вдовец был с двумя дочками Пашей да Машей. Сам меня на девятнадцать лет старше, Паша уж невестилась. А согласилась. Два года в Белы Варнаки по десять вёрст туда-обратно ездил. Да ещё почто-то охлупкой, без седелки. Приедет: «Идёшь за меня?» – «Нет, Иван Семёнович, не иду». Вздохнёт, бороду огладит, улыбнётся и домой повернёт. А я уж знаю: завтра то же будет. Так и выездил.

Малая Блиновщина только званьем была мала. Деревня на три порядка, со слободой, работящая была деревня. Да ведь в каждой деревне или дурак, или лодырь сыщется. Тут картёжник был известный, Яшей-блиновским и звали.

Играл он запоем, пока всё с себя не спустит, из-за карт не встанет. И схлестнулся с одним, пришлым, в азарт вошёл: лошадь проиграл, дом спустил. Тот и говорит: «Ставь жену с ребятами, всё равно им теперь жить негде». Яша согласился. Ну и проиграл.

Яшина-то жена с ребятами скоро в шинок поспела, знать сказал кто. А пришлый мужик ласково ей говорит: «Будешь ли со мной жить, я тебе платье новое куплю». А она в голос взвыла: «Ой, буду! У меня новые-то только дыры на чежелке». Так ведь и жить стали.

Тут революцию объявили. Стали комбед выбирать. Всех лапотников собрали, а главным Яшу сделали – бедней его никого не нашлось. Дали ему печать, да наган. Печать он скоро в карты спустил, а на наган никто не позарился, от греха подальше. А потом его в уезд выдвинули. Больше ни его, ни нагана в Блиновщине никто не видел. Не то сгинул где по пьянке, не то в начальники большие вышел.

 

Про попа

В Зыкове церковь была на диво хороша, а в Зимине так себе, низ-от кирпичный, а колокольня тесовая. И всё равно на большие праздники зыковские прихожане в Зимино ехали. А всё из-за попа. Ихний-то батюшка шушлепик был, прости господи, ходить начнёт – кадило по полу шаркает, и пел дискантом.

А зиминский-то, отец Афанасий, сам был огладистый, борода окладистая, взблажит «Святый Боже» – вороны тучей в небо сорвутся, так вихорёк и пронесётся.

Принесли как-то к Афанасию младенца крестить. Он куму и вразумил:

– Куды я пойду, и ты с дитём за мной, чего я буду говорить – повторяй.

А юбки-то носили долги, бористы, не как теперешни насикольники. Кума от матери ребёнка приняла, да и прихватила как-то свой подол, до пупа заголилась. Поп пошёл вокруг налоя, беду приметил, тихонечко бубнит:

– Дева, голени голы.

И она за ним, как учили, повторяет:

– Дева, голени голы.

Сколь раз он ей эдак сказал – не понимает, он озлился, да как рявкнет:

– У тебя, дура, голяшки-то голы!

Пришлось ведь ребёночка заново крестить.

На крестинах ли, на свадьбе, на поминках, поп – главный гость, ему и первую стопку. Хозяин и надумал уважить:

– Отец Афанасий, тебе вина или водки?
– И пива тоже.
– А сколено-ле лить-то?
– Ты чё, раб божий, слепой, край не видишь?

За стол отец Афанасий первый, домой последний. Напричащается – до тарантаса волоком волокут. А всё равно любили его: пьяный проспится, дурак – никогда.

 

Не приведи, Господи!

В военны годы зимы были одна другой зимее: морозом деревья вдоль рвало. А в сорок четвёртом, на Николу Зимнего и собралась тебя твоя мать рожать, в саму-то поморозню. Я-то хотело её Блиновщину увезти, Миля-фельдшерица у нас чище всякого профессора была. Да ведь зятя любезного, Аркаху заг- ниголового разве переспоришь! В роддом да в роддом, а в роддоме-то и не топили. Родилась ты – пяти фунтов не тянула, путная кошка больше весит. Там ты крупом и заболела.

Уж сколько я твоего отца не долюбаю, а и то жалко стало: бегает круг больницы, головой контуженной трясёт, за кобуру хватается. Никто не знает, есть наган или нет, а боялись: случится припадок, начнёт палить, с контуженного чего возьмёшь? Мы с дедом в очередь ходили каждую неделю к вам в Нолинск, картошки да молока носили. На себе много не унесёшь, да многа-то и не было. Вечером в город, утром до свету назад, к бригадирскому наряду не опоздать, а то и сесть можно было.

Вот одинова дохожу я до Рябиновского кладбища, слышу, сзади полозья скрипят, лошадь фыркает. Я думаю, дай, дождусь, может попутный кто, подвезёт сколь - нибудь. Соступила в челок, жду. Идёт лошадь, воз высоко гружён, холстиной ли, брезентом ли закинут. Возница рядом идёт, сесть-то некуда. Стали сани мимо меня проезжать, раскатились да свернулись на бок, полог-то и съехал... Чё я увидела-то, Господи! Тридцать с лишним лет прошло, вспомню – волосы колом на голове.

Нагружены на санях мёртвые ребятишки, как хворост, один на одного, все нагие, тощие, ручки-ножки как цевки. Мужик воз поднял, стал их назад складывать. Возьмёт за ручку-ножку, она, как сучок сухой обломится, только хрустнет. Ох, не могу, и теперь всю трясёт.

Воз поехал, я без памяти за ним вдогон. Кричу: «Дяденька, скажи, кого везёшь, я хоть помолюсь за них». Оборотился: «Испанчонки это, с ленинградским детским домом вакуированы. Лихоманка у них, мрут как мухи». Я опять приступила: «Дяденька, скажи, где их хоронят, я на могилку ходить буду». Заматерился, ожёг меня кнутом: «Иди, баба, мимо, да впредь молчи, а то кто за тебя молиться будет?!»

Ох, я и молчала! Сколь ночей во сне криком кричала, а проснусь – Ване сказать боюсь. Пойду в Зиминскую церковь, копеечных свечек снопом поставлю за упокой их душенек замученных. Поп приметил: «Ты, раба Божия, какой грех замаливаешь?» Веришь ли, попу на исповеди не созналась: Бог-от милостив, простит этот грех, а доказал бы кто, что я видела?

Летом сколь раз на кладбище ходила, могилу искала – ни бугра, ни отметинки. Может, придёт когда время про всё говорить, про всё спрашивать, ты спроси-узнай, где та могила. Поди, в той Испании их по сю пору матери живыми ждут...

 

Про Яшиху

У нас в деревнях баб почто-то не по фамилиям, а по мужику зовут. У меня мужик Иван, стало быть – Ваниха, Николаева жена будет Колиха. Про Яшу-картёжника я тебе рассказывала, ну жена его, зачит, Яшиха. Где тот Яша сгинул, никто не знает, она всю жизнь с тем мужиком прожила, который её в карты выиграл, а так Яшихой и осталась.

Та баба ребятница была. И от Яши у ней сколько-то ребёнков было, и новому мужику, как год, так опять ташшит. Старшие уж обженились и замуж вышли, а она всё рожает, наплели, как васильевских лаптей. К началу войны с ней не то семь, не то восемь осталось, а мужик без вести пропал. И никакой ей помощи, ни пенсии. Как она бедовала, не приведи, Господь!

После войны уж два года прошло, а жить всё хуже да хуже. В войну так не голодовали. Вот Яшиха с поля под фартуком чего-то и принесла – не то колосков, не то головок клеверных. Кто-то на неё и доказал. И дали ей восемь лет! Думали, не увидим её больше, годов-то ей уж сколько, а ведь выжила, отсгибала срок и воротилась. И ведь как бывает, в один с ней день мужик её вернулся, где-то после плена в лагерях сидел. И ребятёнки все выжили, большие уж. Их-то по семьям разобрали, хорошо ли плохо ли, на ноги поставили.

Яшиха пришла слепая. Маленько так видела, вроде пятна какие. И ходили они со своим мужиком за руку. Все смеялись над ними: вон Исак с Доманей идут. Она ещё наловчилась шить. Ей скроят, она намеком сидит – маракует. Ничего, чистенько шила. И надумала она своему мужику рубаху сшить. На рубаху портянины хватило, а на лестовки – нет. Она и вставила цветные лоскутья. Он осердился и один из дому ушёл. А рубаху-то ведь надел!

Пошла она по деревне его искать. Как почует, что человек идёт, тихонько и спрашивает: «Не видали ле мужика, разные бока?» Сколь-то недолго он после того пожил, да и помирать стал. Она его спрашивает: 

– Ты меня там у ворот, возле Петра, подождешь ле? Я не-долго задержусь.
– Подожду, – говорит, – мне без тебя тоскливо будет. А как ты меня опознаешь-то?
– А я у Петра спрошу: не видал ле мужика – разные бока?

Так и велел он себя в той рубахе хоронить.

 



Домовой-сирота

Ты помнишь ле, как домового в лапте перевозила? Нешто помнишь, тебе года три было. Дедушка-домовой у нас ишшиульник был: то уронит чё, то тодельно спрячет, то пряжу перепутает, то начнёт ночью ходить – половицами заскрипит, вьюшками загремит. Кот у нас жил – черный Тузик, чистый варнак. Цельный день на борове растягается, ничем не сманишь. Он оладьи любил. Как сковородкой брякнешь, он уже у ног вертится, горячую лепёшку в зубы схватит и в свой угол утащит. Потом ходит, облизывается, муркает, ждёт, пока охолынет. Только Тузик отвернётся, дедко у него лепёшку- то и подтибрит. Дак у кота родимчик делался: перед печью за- скачет, весь окостыжется, замявкает неладным голосом. А под печь не смеет, там дедко сам большой.

Вот одинова ночью слышу: подошёл кто-то к моей койке, вздыхает протяжно. Я глаза разлепила – стоит. Шерстка бусенька, ушки – что лопушки, тоже в шёрстке, сверху по кисточке, как у рыси, а глаза красным светятся. Я его шёпотом спрашиваю: «К добру или к худу?» Он мне так же тихонько: «К ху-у-уду», – и личико ладошками закрыл. А полнолунье было, светло, хоть вышивай. Я и разглядела: у него на ручках-то по шести пальцев и меж пальцев утячьи перепонки. Он личико-то к горнице повернёт и опять затянет: «К ху-у-уду».

А в горнице-то ты спала. Я соскочила да туды. Схватила тебя на руки и назад. Только через порог переступила – потолок рухнул. Дак я уж с тех пор Тузику – лепешку, суседке – две. 

Мы тогда в колхозе двуэтажный кирпичный дом выкупили. Внизу-то артельный склад так и остался, а верх на лето под жильё отделали. К осени стали переезжать. Взяла я неношенный лапоть, сунула в подпечье, айда, говорю, дедушко, на новое жительство. За верёвку тяну – лапоть, как зацепился. Иван верёвки перенял – не может вытащить. Додумались, запрягли тебя как коняшку. Схохотало под печью, и лапоть сам выехал.

В новом-то доме дедушка твой две зимы всего и пожил. Как ему помереть, опять мне домовой объявился. Сидит на пороге, причитает, слёзы ладошкой смахивает Видно любил хозяина-то. А дед твой караулить ходил. Ну, пришёл, на лавку лёг, говорит: «Мать, простись-ко со мной». А я чего-то ухватом в печи шивырялась, не гляжу на него.

– Лёнюшка, – говорю, – а ты, поди, там ангелов видаешь?

Говорю: «Довыдуриваешься, сейчас ухватом прощу». А он: «Мать, не сердись, я помираю». Он сколь-то слов сказал – и на губах пена клобуком...

Я потом этого жителя и бояться перестала. После похорон одной тоскливо, а суседко в своём месте покряхтывает – всё живая душа, хоть и говорят, что у этих насельников и души-то нет. Когда раздурится, я на него и взъемся. Запыхтит, завздыхает, ну и помиримся.

Когда Никита паспорта разрешил, в Блиновщине мало кто остался. Согласилась и я к твоим родителям переехать. Дом колхоз обратно выкупил, скотину живёхонько размаркитанила. Ну, суседко, видать беду почуял: ночью ноет, днём ухваты из-под печи вышвыривает. Сколь жителей в деревне осталось, я всех с поклоном обошла – возьмите дедушко жить. Все наотрез: «Он у тебя уросливый, самонравный, нашего су-седку обижать станет». У меня уж, небось, сердце черней сковороды стало: поди, сколь веков с нашим родством жил, а его хоть выбрасывай, как блудливую кошку.

Спасибо, согласилась Марья-немая. Её до войны ещё молнией ударило, язык отнялся. Всё ходит, бармит чего- то себе под нос, а невнятно, вот немой и прозвали. Отвезла я ей своего жихаря в лапотке, домой вернулась, как в могилу каменну. Помаялась-помаялась, пошла к Марье на ночевую проситься. Пустила. Легли на полатях. Только вроде заснуть – под печью баталь началась. Кочерги да ухваты ходуном ходят, копотища занавесью висит. Визжат, пищат... Смех и горе. Я им под печь утрешних лепёшек сунула – фукнули назад, только что не в лицо. Насилу их к утру устювали, умирили.

Вот и уехала, в городе живу. Всё бастенько, всё ладом, а жизни нет. Соскочу утром: надо печь топить, корову доить, поросёнка кормить, ягушкам соломки бросить. Да как вспомню: скотинушка-матушка по чужим людям, печь, поди, мизгири тенетами заткали, – умоюсь слезами. А пуще всего по суседке сердце болит: Марья-то немая, бают, померла, избу её на дрова раскатали. С ума не йдёт: живы ле старики подпечные, где-то сиротскую долю мыкают?

 

Вогленный

Раньше, помню, песни пели: «Не поверил отец сыну, что на свете есть любовь». Я так думаю, у кого есть, у кого нет. Я оба раза безо всякой любви замуж выходила, а жила – люди зарились. Что первый мужик, что второй жалели меня, не то что бить, дурой не назывывали. А ведь есть и с любовью живут, ежиден друг друга котрешат. Да чужую жизнь не рассудишь, Бог с нимя, сами разберутся.

А вот ишо в давни годы у нас такое дело было. Слюбилась одна девка с цыганом-кузнецом. Уж чё с имя не делали, как вечер – цыган у подворья коршуном кружит, а она хоть через тын, да на него глянет. Одинова отец девкин изудил его, да вожжами исходил. А цыган на колени бряк да и говорит: «Спасибо, сударь-батюшка, поучил, не побрезговал, а ишо спасибо, что вожжой учил, не оглобелькой». Плюнул отец: «Твоя взяла, чёртов сын, засылай сватов!»

Обвенчались, жить стали. Нюрка-то и в девках баска была, а замужем розаном расцвела. Каждый год рожала, а нисколь не обабилась. Порадели тому цыгану: не то след вынули, не то водой с покойника напоили. На Троицу захворал, на Покров похоронили. Нюрка без ума случилась, на гроб кидается да кричит: «Ты почто без меня улёгся? В церкви клялся всегда со мной быть! Повернись- подвинься, я с тобой лягу». Еле отводились над ней.

В деревне как жизнь идёт: куры на насест, мужик на полати, мужик с полатей, петухам пора зарю петь. По ночам редко кто ходит, буди по самонужному делу. Кто-то и обозрил, что у Нюрки не свято: в дымоход ровно клуб огненный с неба падает. От кумы к куме сарафанным радивом донесло то до Нюркиной матери. Та к дочери с приступом: не с вогленным ле связалась? Баба супится да молчит. Мать с неё повязуху сдёрнула, хотела за висы поучить, да так и обмерла: у той вся голова словно сахаром облита. Повыла над дочерью, да ушла.

Дело-то старуха так не оставила. Улестила старшего внука, он ей и рассказал, что по ночам тятенька ходит. Принесёт гостинчиков, пряников да конфетиков, говорит, утром поедите. А утром на столе голыши да конёвьи говешки. Бабушка ему велела в эту ночь не спать, а поглядеть, хороши ле у тятеньки сапоги. Он утром и сказал, что у тятеньки вместо сапог коровьи копыта.

Я дак думаю, что приснилось ему. Цыган ведь крещёный был и в церкви венчался, почто ему чёртом-то являться. А вогленным не за грехи, а с тоски оборачиваются. Нюрка-то по мужу тосковала, вот у него душа и горела, успокоиться не могла.

Ну, старуха набрала святой воды, Нюркину избу с молитвой окропила. Ночевать у дочери осталась, с ребятишками на печку легла. Вторые петухи пропели, ковано кольцо на крыльце брякнуло. Вошёл цыган, дверь не хлопнула, половица не отозвалась. Мимо печи прошёл – не глянул, только зубами заскырлыгал. С третьими петухами ушёл.

На вторую ночь тёща окна и двери закрестила. В полночь вьюшки загремели, зять в избе оказался. На печь глянул – как крапивой полоснул. На третью ночь старуха на крышу слазила, дымоход закрестила. От кого уж что люди узнали, только в Блиновщине в ту ночь никто не заснул. Вот к полночи огненный клуб над деревней пролетел, грянулся об Нюркину крышу и рассыпался искрами. Изба вся разом и пыхнула, дым столбом поднялся, а из столба стоном простонало: «За что?» Изба Нюркина горит, пламя уж на соседние дома ветром относит, а все со страху помертвели, никто на улицу выскочить не смеет.

Первым Нюркин отец опамятовался, кинулся дочку с внуками, да жену из пламени добывать. За ним и другие мужики побежали. Всех спасли, а изба до синь-пороху сгорела. И всю ночь над пепелищем неведома черная птица кружила, человечьим голосом кричала.

Сказка, говоришь? Может и сказка, только по правде-то Нюрку Акулиной звали, и за её старшего сына наша Маша замуж и вышла. А с Акулиной всю жизнь мученье было: как увидит огонь, так и замрёт, хоть режь её – не услышит.

В последние годы отемнела совсем, ничего не видела, а всё равно на пламя-то ликом поворачивалась. Я её бывало спрошу: «Сватья, у тебя в глазах-то ночь, поди тоскливо тебе?» Она и ответит: «То у вас тоскливо, а у меня-то в очах белы яблони цветут, да цыганы на лошадях скачут»...

 


Ещё рассказы В.Ситниковой

Категория: Проза нолинчан | Добавил: nolya66 (19.12.2019)
Просмотров: 99
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Пользователь
Добрый день: Гость

Группа: Гости
Вы с нами: дней
Случайное фото
Случайная статья
Нолинский район в годы Великой Отечественной войны
Просмотров: 1962

Когда на Вятке цвели сады
Просмотров: 1165

Нолинск мистический
Просмотров: 1646

Старые вятские слова.
Просмотров: 1682

Шар голубой - 2016
Просмотров: 2096

Новое на форуме
Видео "Песня "Прощальный вальс". Стихи А.Анфилатова
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 29.11.2019
Ответов: 0
Матушка Людмила Кононова, г. Киров (видео)
Автор: nolya66
Форум: Обовсем
Дата: 18.10.2019
Ответов: 0
НОЛИНСК. Я, Ты, Город. Видео
Автор: nolya66
Форум: Обовсем
Дата: 02.10.2019
Ответов: 0
Неразгаданные тайны Николаевского собора. Видео.
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 19.06.2019
Ответов: 0
Нолинчанин в Книге рекордов мира. Видео.
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 25.05.2019
Ответов: 0
Поэзия нолинчан
Немецкий поэт Христиан Моргенштерн в переводах Юрия Куимова
Просмотров: 1033

Переводы Юрия Куимова
Просмотров: 1491

Стихи Субботина В.Е.
Просмотров: 1736

Поговорки
Погода в Нолинске

влажность:

давл.:

ветер:

Нолинск автовокзал

При копировании и цитировании материалов с этого сайта ссылка на него обязательна! Copyright MyCorp © 2020