Суббота, 22.09.2018, 06:56
Приветствую Вас Гость | RSS
javascript://
Меню сайта
Новые материалы
Тайна одной фотографии
Дата: 03.09.2018

История фабрики "Пятиугольник"
Дата: 08.08.2018

Второй после Сталина
Дата: 05.08.2018

Н.Неженцева о нолинском поэте А.Анфилатове
Дата: 04.08.2018

Из истории Ботылей и Вятского края
Дата: 29.07.2018

Фестиваль павославной песни в Нолинске
Дата: 12.07.2018

Белая гора, Ключи и Никольский храм
Дата: 01.07.2018

Соседи
Муниципальное образование Нолинский район Кировской области
НКО Фонд
Сельская новь
Нолинский краеведческий музей
Нолинская централизованная библиотечная система
Интересные сайты
Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...» РуАН – Русское Агентство Новостей Новости Русского Мира Новости «Три тройки»
Поиск
Статистика
Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17. 18
 

ВЫПУСКНОЙ КЛАСС

Я сел за парту рядом с Сергеем Чуватиным, новым человеком в нашем классе. На нём была солдатская гимнастёрка. Правое плечо её провисало: плечевой сустав был вырван осколком снаряда, рука держалась только на коже.

На фронт Сергей был взят из девятого класса. После тяжёлого ранения, длительного пребывания в госпитале и демобилизации он решил продолжать учёбу. Учился старательно. Левой рукой писал красивее, чем я правой. Здоровой рукой он сбивал меня с бума, чего не удавалось никому другому. Одолевал и в шахматах, спокойно отбивая лихие наскоки своего азартного противника. У Чуватина был редкий математический талант.

Война взяла у школы учителей физики и математики. Алгебру, геометрию и тригонометрию пытался было преподавать недавний фронтовик, изящный офицер в опрятном кителе с погонами артиллериста. Но «бог войны» явно робел перед классом, извинялся, делая и исправляя ошибки в формулах и вычислениях.  Вскоре он «сдал позиции». Образовавшуюся брешь закрыл Чуватин.

 
 
Сергей Чуватин. (Фронтовая фотография)

Он самостоятельно разгрызал в учебниках гранит геометрических теорем, алгебраических формул, тригонометрических преобразований и терпеливо разъяснял их нам до тех пор, пока не «нашли» Зою Степановну Часову. Самоучка Чуватин и профессиональный математик Часова спасли наш выпуск.

«Спасение утопающих – дело рук самих утопающих», - изрекли Ильф и Петров. Следуя вдохновляющему примеру Чуватина, я и Анатолий Суворов стали давать уроки физики, так как неожиданно оставил школу временный преподаватель, тоже бывший фронтовик, позволявший нам в своем кабинете догадываться о назначении разных приборов, испытывать их на прочность и даже уменьшать количество ртути, хранившейся в плотно закрытой деревянной цилиндрической таре.

 

Мой 10-ый класс (слева направо): Павла Прокашева, Клава Якимова, Клава Шутова, Лена Копанева, Лида Мокрушина, Галя Бушмелева, Ира Лялина, Аля Лебедева, Валя Петровская, Галя Рохина, Таня Зубова, Миля Крутилина, Серёжа Чуватин, Оля Никулина, Витя Путинцев, Нина Касаткина, Валя Погудин, Геня Погудин, Толя Суворов, Саша Зыкин.
 
Помню, как уважительно слушали меня одноклассники: Путя разжёвывал им закон Кулона, освоенный самостоятельно по учебнику.

Я любил физику. «Занимательная физика» Перельмана, наряду с баснями Крылова, была моим любимым чтивом во время одного из посещений Лотовщины. В чулане, где была моя постель, эти книги лежали рядом с богато иллюстрированным пособием по коневодству – настольной книгой хозяина дома, Дмитрия Михайловича Новосёлова.

Если Чуватина после зимних каникул сменила Часова, то Суворова и меня – Александр Викторович Русских. Он преподавал в педучилище, его дни были плотно забиты уроками в этом учебном заведении, и нас он согласился принимать лишь вечерами и лишь в своей «епархии».  Он удивил нас в первую же минуту и не переставал удивлять во все последующие.

Встретил он нас в коридоре и, церемониально расшаркавшись подшитыми валенками, пригласил в свой кабинет. Мы, заняв свои места, принялись рассматривать кабинет и его хозяина, а он – наши фамилии в классном журнале и нас.
 

Александр Викторович Русских. (Фото Н.Пантюхина, 1950-е годы)

Перед тем, как открыть журнал, Александр Викторович надел на длинный нос, про который пословица говорит, что он «для праздника рос», сначала одни, потом вторые очки. Назвав фамилию и имя ученика, обладатель длинного носа снимал очки, чтобы лучше разглядеть вставшего. Жестом усаживая его на место, говорил «зер гут» или «ву а ля».  Дальше - настоящий цирк. С ловкостью клоуна юркий пожилой человек в поношенном пиджаке неопределённого цвета прошёлся мимо приборов, по ходу называя их.  Раскрутил электрофорную машину, зарядил током меня, затем себя, приблизил свой нос к моему - вызвал маленькую молнию между ними, после чего очень простыми, даже какими-то простецкими словами объяснил их физическую природу.

Александр Викторович ёрничал, озорничал, балагурил. Единицу электроёмкости фараду он попросил не путать с Федорой: «Фарада живёт в физике, а тётка Федора в соседней деревне Чащино».

Многое из сказанного этим необычным учителем запомнилось на всю жизнь. Это подтверждает правоту слов Горького: «С детьми надо говорить забавно».

Возвращаясь поздней порой с уроков физики, мы, уже не дети, а юноши, разводили девушек по домам, рыцарски охраняя их от «мало ли чего».

Каждый день, приближавший к выпуску, сплачивал нас всё более. Мы собирались воскресными вечерами на квартирах у Клавы Якимовой, Веры Ивакиной, Тани Зубовой, Лены Копаневой. Танцевали под патефон, под мандолину Гени Погудина, пели под гитару Толи Суворова. На редких школьных вечерах звучало фортепиано, за которое садилась Надя Высоцкая; играл баян Вали Погудина.

Мы стремительно взрослели. Полностью самостоятельно подготовили и поставили концерт, на котором хорошо пела Аля Лебедева, девушки в восточных шароварах, сшитых из марли, делали пирамиды. Я выходил на сцену дважды: сначала читал стихотворение «Перочинный ножик», потом исполнял соло на балалайке. Стихотворение состояло лишь из двух слов заглавия. Они повторялись на разные лады до тех пор, пока меня не уволакивали со сцены. Точно так же утащили вместе с табуреткой и балалайкой при повторении на все лады мелодии «Ах вы сени, мои сени».

После одного из таких школьных вечеров мы катались глубокой ночью, при полной луне, на больших крестьянских санях по безлюдной крутой улице Фрунзе. Сани вытащили из сарая дома Нины Касаткиной. Мы весело завезли их на верх крутой улицы и с криком: «Куча мала» - заполнили вместительные розвальни и понеслись, набирая скорость, вниз. Управлять возом с десятком кричащих и визжащих пассажиров было невозможно, и мы в конце концов врезались в рыхлый снег, соскользнув с укатанной проезжей части улицы. Сани опрокинулись, и мы горохом вылетели из них. Скатились ещё и ещё раз. Впечатлений, смеху, синяков было хоть отбавляй.

Это был нолинский бобслей. С командой из десяти и более человек!

А весной меня допустили в футбольную и волейбольную команды, в которых играли вернувшиеся с войны богатырь Николай Дрямин, красавец Дора Козионов, наши учителя Калинин и Семёнов, братья Штины, отец и сын Гырдымовы, Александр  Городилов, Юрий Курочкин,
 

Юрий Николаевич Курочкин. (Фото 1970 года)
 

Владимир Николаевич Малых. (В.Путинцев.Б., кар.,1954 г.)

Последние двое были поэтами. Они читали свои стихи на концертах в Доме культуры. Иногда приходили на наши школьные вечера и, не обращая внимания на танцующих, спорили где-нибудь в уголке о любимых и нелюбимых поэтах, достоинствах и недостатках своих и чужих стихов.  Мне было интересно их слушать. Порой я встревал в их споры.

По весне собирал вокруг себя молодежь Юрий Чирков. Война лишила этого кряжистого, на редкость красивого человека обеих ног. Он был одним из лучших футболистов в сборной школы и города.  А сейчас прикатывал смотреть футбол на коляске. С какой тоской и завистью смотрел он на футболистов! Крыл их всей мощью великого, свободного и правдивого русского языка за неудачные пасы и неточные удары по воротам.

Мазила! Так твою… - гремел его шаляпинский голос.

Майскими вечерами он пел у ворот своего дома, аккомпанируя себе на баяне. Чудо как пел! Наградой ему за это пенье стала подруга первой красавицы города Соловьёвой Розы, её соперница по красоте - Рита Кондратьева.  Отличница, она, став женой Юрия, подготовила его к поступлению в Ленинградский фармацевтический институт и вместе с мужем закончила его.

И у меня на сердечном фронте начали развёртываться нешуточные события. Во время одного из школьных вечеров мне какая-то девчушка сунула в руку сложенную вдвое бумажку.  Развернув её, я прочитал: «Тебя ждут в …» Далее стояли цифра и литера, обозначавшие класс, в который я приглашался на рандеву. Класс был рядом с залом. Татьяной Лариной оказалась девятиклассница, которую я видел иногда на переменах и на комсомольских общешкольных собраниях. В полутьме она прикоснулась своей рукой к моей руке и сказала, что любит меня. Юный Онегин был польщён, но честно и благородно признался, что его сердце уже занято.  И даже назвал, кем.

 Галя Царегородцева дружила с моими одноклассницами Олей Никулиной и Галей Бушмелевой, но, поступив в Кировское ремесленное училище и вернувшись из него, продолжила учёбу в родной школе, отстав от подруг на год. На наших вечерах часто была с нами. На вечеринке у Веры Ивакиной я пригласил скромную девятиклассницу на вальс.
 

Галя Царегородцева. (Фото 1944 года)

И какая-то искра пролетела между нами. С тех пор у меня появилось желание чаще видеть скромницу. Хотелось сделать ей что-то приятное. И я послал ей весёлые, шуточные стихи, над которыми трудился много часов, подыскивая сочные каламбурные рифмы.  Наконец написал на фанерном листе маслом картину «Данко» - юношу с вынутым из груди пылающим сердцем. «Это тебе», - сказал, вручая подарок Гале.

И вот ответ: я держу в руках… голубую промокашку. На ней - стихи, написанные ЕЁ рукой!

Если бы стихи были технически безупречны, они произвели бы на меня меньшее впечатление. Я был счастлив, как может быть счастлив восторженный юноша, убедившийся, что он взаимно любим.

Это чувство не помешало, а помогло мне успешно сдать выпускные экзамены.


ВЫПУСКНОЙ БАЛ

Трудно найти слова, чтобы передать многоцветную гамму чувств, с которыми я шёл на выпускной бал. Мне предстояло вручить от имени класса подарок – часы - любимой учительнице Лидии Алексеевне, высказать безграничную благодарность всем учителям и заверить их, что мы не обманем их надежд на нас и через всю жизнь пронесём незапятнанной нашу школьную дружбу. Ничего оригинального в этой речи не было, но она была произнесена так искренне-горячо, что я почувствовал: к глазам подступают слёзы. Их увидел я и у сидевших в зале.

После торжественной части направились за скромно обставленный общий стол. Напряжённую тишину, наэлектризованную ожиданием чего-то очень важного, неповторимого, единственного в жизни, прервал директор школы, фронтовик, сменивший Старостину и сразу завоевавший у всех уважение Григорий Алексеевич Шабалин. Он произнёс короткий тост за то, чтобы все наши мечты осуществились.

И все осушили гранёные стаканы на четверть наполненные водкой, вкус которой чуть ли не все выпускники узнали впервые.

Скоро за столом стало шумно.

Мы поспешили в зал, где уже звучал баян Александра Городилова. Распахнули окна и балконные двери. Свежий воздух пахнул в лица. Я танцевал с Галей. Она пришла на наш выпускной, чтобы в этот особенный день быть рядом со мной и своими подругами. Танцевалось с ощущением полёта. На тур вальса я пригласил одну за другой каждую из одноклассниц.

Затем - прогулка в Городской лес, там - костёр, в котором мысленно сожгли всё плохое, что было в прошлом. Встретили восход солнца – солнца новой и, как загадывалось, счастливой, светлой жизни.

Утро выдалось погожим. Спустились в город, пошли к реке, выкупались. Не все – только юноши. Распрощавшись, усталые, разошлись по домам.

ЗА ОСУЩЕСТВЛЕНИЕМ МЕЧТЫ

В конце июля мама провожала меня в Ленинград. Я отправился туда за осуществлением давно вызревшей мечты – поступить в Академию художеств, в институт живописи, ваяния и зодчества им. И.Е.Репина. «Свёклин» серьёзно вознамерился расти до размеров великого русского художника: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом».

Потенциальный «генерал» изобразительных искусств имел при себе небольшой чемодан со сменой белья, документами для поступления в вуз, альбомом для рисования, кистями и коробкой акварельных красок, а также увесистую плетёную корзину с продуктами питания не меньше, чем на неделю.

Поездом ехал впервые. Место досталось боковое. Не отходил от вагонного окна: хотелось видеть, какова она, моя великая страна, - такая ли, как наши Вятские Увалы, как на картинах Левитана, Шишкина, на экранах кино. Нет, не совсем такая. Везде что-то новое, волнующее.

Задолго перед Ленинградом стали попадаться на глаза следы войны: зигзаги окопов, воронки от бомб и снарядов, искорёженные танки. Воображение рисовало картины сражений, которые здесь проходили. Я пытался представить себя в проплывавшем перед глазами окопе, в круглой воронке от взрыва.

Пытался представить и город своей мечты. Ещё недавно казавшаяся невероятной встреча с ним приближалась. На душе от томительного ожидания было сладко и страшно. А вдруг это только сон.

ЛЕНИНГРАД

Веря и не веря в явь, ступил я на асфальт привокзальной площади огромного города, который в тот утренний час весь показался мне серым, как асфальт под ногами.

Народу было совсем мало.  Вспомнив: «Язык до Киева доведёт», - я обратился к первой же случившейся рядом женщине: «Как мне попасть на Обводный канал?», - и назвал адрес, по которому жила семья наших недавних знакомых, проведших эвакуацию в Молотовске.

- Вы нездешний?
- Из Кировской области. Приехал поступать в институт.
- Пойдёмте со мной на трамвайную остановку. Мне тоже на Обводный.

Незнакомка помогла мне войти в трамвай и, сойдя вместе со мной, указала рукой, где находился нужный мне дом. Направившись к нему, я оглянулся и увидел: «попутчица» входит в двери встречного трамвая. Значит, ей не надо было на Обводный, она ехала только для того, чтобы помочь приезжему, который первый раз в Ленинграде! Это был урок высокой порядочности, которая отличала коренных ленинградцев, переживших блокаду.
-Мне только переночевать несколько ночей, продукты у меня есть, - сказал я хозяйке квартиры, в которой повернуться было негде.

Сразу отправился разыскивать Академию художеств. Шёл и ехал, вертя головой. Кругом неописуемая архитектурная красота и – пусть редко - еще неубранные груды разрушенных фашистскими бомбами и снарядами зданий. Не везде стёрты стрелки с надписью: «В бомбоубежище» и слова «Опасная сторона».

Потрясла своим величием Нева. Её «державное теченье» ещё раз убедило в гениальности Пушкина, сумевшего одним эпитетом предельно полно выразить впечатление, которое на каждого производит река, омывающая «град Петров».
Бесконечной показалась длина моста через Неву.

Со священным трепетом переступил я порог массивного здания, через который переступали… (страшно вымолвить) Брюллов, Репин, Суриков, Крамской, Шишкин, Серов, Васнецов - столько великих!

НОКАУТ

Внимательно, придирчиво осмотрел я развешенные в вестибюле акварельные натюрморты, выполненные то ли прошлогодними абитуриентами, то ли студентами Академии. Показалось: я так не умею, но…ещё чуть-чуть – и смогу.
Нашёл приёмную комиссию, сдал документы с несколькими акварельными и карандашными работами, ознакомился с графиком приёмных экзаменов. Удивился тому, что каждый из экзаменов по специальности будет длиться несколько дней. В приёмной комиссии обратил на себя внимание тем, что самоучка и что из большого далёка.

- Буду ли допущен к экзаменам?
-Приходите завтра.

Пришёл.

-Пройдите на беседу к директору Горбу, - предложили мне на другой день.

Щуплый черноволосый человек смотрел на меня изучающе:

- С документами у Вас всё в порядке. Рисунки хорошие, особенно вот этот – «Болотистый луг» … Где вы живёте? Временно? К сожалению, наше разрушенное общежитие отремонтировать ещё не успели. У Вас есть здесь кто-нибудь, кто бы прописал Вас у себя? Нет?.. Ничем не смогу Вам помочь… Приезжайте через год.

Я был нокаутирован.  

СПАСИБО, МАМА!

Придя в себя, опустошённый, механически забрал протянутые мне документы и пошёл… куда глаза глядят.

Оказавшись на мосту и бросив взгляд на свинцовую воду внизу, подумал: «А! Пропадай всё пропадом!» … Меня остановили любящие глаза матери. Они всплыли в моём воображении и потребовали: надо жить во что бы то ни стало… и жить так, чтобы ничем не печалить никого, чтобы все могли гордиться мной.

Я вспомнил свой резервный план: если почему-либо не придётся учиться на художника, буду учиться на педагога; став им, после уроков и в каникулы смогу заниматься любимым делом.

ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЭКЗАМЕНЫ

Готовый завыть белугой, пошёл сдавать документы в Ленинградский областной педагогический институт имени Покровского: он был в данный момент просто ближе герценовского. Документы приняли, прописали в общежитии, выдали продуктовую карточку и начали проверять, достоин ли я носить звание студента первого курса филологического факультета прекрасного ленинградского вуза.

К экзаменам не готовился – исследовал город-музей. Он восхищал.

Экзаменаторы тоже. По географии пытал абитуриентов всего один человек.  Впускал к себе в кабинет по одному. Я зашёл первым (так старался делать всегда). Человек, похожий на «всесоюзного старосту» Калинина, а ещё больше на меньшевика в карикатурах Дени, усадил меня перед собой и сразу озадачил вопросом: «Отчего текут реки?» Я хотел тут же сказать: «От источника», - но остановился – меня осенило: «отчего» в вопросе скорее всего означает «почему, по какой причине». И я начал рассказывать про круговорот воды в природе. Выслушав вдохновенную оду круговороту, «меньшевик», попросил показать на карте Монголию. Мысленно поблагодарив Уни, я без промедления удовлетворил просьбу экзаменатора.

Всё это длилось минуты две-три.

- Провалил? – с ужасом в глазах спросили меня толпившиеся у двери кандидаты в студенты. Я показал им свой экзаменационный лист, на котором они прочитали: «Отлично».

Темой экзаменационного сочинения была минувшая война и наша победа в ней. Писал увлечённо. Сделал одну ошибку в правописании наречия. Простили: случай сложный, даже спорный.

На устном по литературе вытащил билет: «Капитанская дочка» Пушкина». Долго готовиться не стал, чем явно обрадовал двух пожилых дам-экзаменаторш. После   ответа одна из них спросила: «Кто Вас учил?» Я с гордостью произнёс: «Лидия Алексеевна Воробьёва». – «Передайте ей поклон от нас».

Моё сердце переполнилось гордостью за нашу школу.

Последний экзамен – по немецкому – проскочил уже «автоматом»: экзаменаторши, щебетавшие на каком-то языке, посмотрев на оценки в моём экзаменационном листе и немного послушав, как бойко я читаю заданный для перевода текст, поставили аналогичную с другими оценку.

ВПИТЫВАЮ, ПЕРЕВАРИВАЮ

После каждого экзамена - пеший поход по Ленинграду. Мне всё было одинаково интересно в нём: и центр, и окраины, и Летний сад, и парк отдыха имени Кирова, и Медный всадник, и кони Клодта на Аничковом мосту. Я исследовал Гостиный двор и толкучий рынок. Экономя на трамвае, «разорился» на персик: персиков ещё не видал и не едал.

Самое большое – колоссальное – впечатление произвели Дворцовая площадь с её Александрийской колонной и благословляющим ангелом наверху, Зимний дворец, сокровища Эрмитажа и Русского музея. Эрмитаж обходил в течение двух дней. Вываливался из него совершенно обессиленный, выжатый, как лимон. Рубенс, Ван Дейк, де Хеда!  Нечеловеческое мастерство! Изумлён и раздавлен одновременно. Возможно ли превзойти их? Невозможно. Куда там! А ведь надо!! Как??

Репин, Левитан, Шишкин, Айвазовский восхитили ещё больше: свои, родные, близкие. И мастерство – тоже высочайшее! Сверхчеловеческое!

УРОКИ НРАВСТВЕННОСТИ И ЭТИКИ

Продолжали покорять простые ленинградцы. Тянусь к продавцу без очереди, меня две женщины вежливо берут под локотки и отводят в «хвост».

Бросаю на тротуар бумажку, прикрывавшую сверху стаканчик мороженого, тут же прохожий мужчина заставляет меня поднять её и опустить в ближайшую урну для мусора.

Спешим куда-то с соседом по койке, бывшим фронтовиком, по Малой Посадской мимо уличного торговца-табачника. Мой товарищ решает обзавестись пачкой «Беломора». Покупает её, и мы шагаем дальше. Возвращаемся затемно.

-А я уж собрался уходить, - слышим мы голос табачника. - Пока возился, набирая сдачу, вы исчезли.

И он протянул полагающиеся моему товарищу деньги. Он ждал этой минуты несколько часов!

Но стадо, увы, не без паршивой овцы. Недалеко от того же места меня остановил ждавший одиноких ночных прохожих молодой мужчина. Я увидел направленное мне в грудь лезвие ножа и услышал: «Деньги!» - «Студент», - ответил я, не успев испугаться. Владелец финки немного подумал и сказал: «Иди!»   Я пошёл, судорожно соображая, какой приём боевого самбо полагалось использовать в данном случае, и понял, что слово «студент» оказалось самым спасительным.

ВОТ ТАК ВСТРЕЧА!

Полуподвальная комната общежития, в которой я начал свою студенческую жизнь, вмещала двадцать коек с тумбочками в узких проходах. Помещение было мрачным и сырым. На сером каменном полу - мокрицы. Нахальные большущие крысы в поисках пищи перебегали через койки даже днём.

Здесь меня разыскал двоюродный брат Александр Новосёлов, с которым мы рыбачили в Кремёнке. Оба были бурно рады встрече: родная кровь…так далеко от родины – и снова вместе!

Бравый матрос-подводник положил в мою тумбочку плитку шоколада - часть своего пайка – и повёл на набережную Невы, где недалеко от «Авроры» швартовалась огромная «посудина» - база подлодок, на одной из которых он служил. «Если что, приходи сюда, спрашивай Новосёлова – меня здесь все знают».  Я не удивился этому: всю дорогу Саша остроумно балагурил. Кроме того, убедительно рассказал, что лучше всех владеет грозным оружием драки – широким матросским ремнём с металлической пряжкой.

ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ПРЕПОДАВАТЕЛИ

Начались учебные занятия. Я уже был наслышан о том, что наш областной пединститут в отношении преподавательских кадров не хуже государственного герценовского. В самом деле, на первой лекции – по психологии - я увидел и услышал автора вузовского учебника по этому предмету - Рубинштейна. Он читал великолепно, гипнотизируя слушателей своими угольно чёрными глазами.

Вторая лекция проходила в самой большой аудитории института, расположенной амфитеатром. Студенты первого курса всех факультетов заполнили её целиком. Я забрался на самый верх. Вошедший лектор казался маленьким. Это был черноволосый, в зелёном кителе с офицерскими жёлтыми погонами человек. Он читал основы марксизма-ленинизма. Ему не нравилось стоять за кафедрой, он расхаживал по подиуму и как бы рассуждал вслух, разговаривал сам с собой, задавал себе вопросы и отвечал на них. Я знал, что надо конспектировать лекции, но забыл про ручку и тетрадь. Забыли про них и другие. Сочный левитановский голос, железная логика лектора завораживали. Когда он кончил, все встали. Раздались аплодисменты. «Кто это?» - спросил я и услышал: «Бронштейн».
Сахаров, лектор по введению в языкознание, ошеломил всех, особенно   девушек, заявив, что нам предстоит копаться во всех этажах и подвалах великого могучего и свободного русского языка, в том числе площадных междометиях, даже таких, как…  И он озвучил раскатистую россыпь шедевров русского мата. А потом потребовал, чтобы мы записали его, Сахарова, определение понятия «язык», которое заняло в моей тетради страниц пять!

Доцент Максимов начал лекцию по введению в литературоведение с распевного чтения стихов:

Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Иной напев и берег дальной.

 - Так читал Пушкин. Маяковский читал и писал иначе. Почему?  Поиском ответа на множество подобных «почему?» и занимается литературоведение», - сказал лектор.

Первый семинар был по марксизму-ленинизму, проходил по теме «Манифест Коммунистической партии».  Я не успел прочитать его. Был спрошен и торжественно «сел в лужу». На следующее занятие пришёл во всеоружии, - зная «Манифест» чуть не наизусть.
Реабилитировался.

ЖИЗНЬ – ГЛУПАЯ ШУТКА?

То, что материя первична, студенты ощущали на своём желудке и искали приработков к стипендии. Я подружился с однокурсником-казахом (фамилию не помню), который узнал, что кухня студенческой столовой нуждается в подсобных рабочих. Мы поспешили предложить свои услуги.

Пришлось просыпаться в четыре утра, чтобы успеть раскочегарить большую печь, нагреть до кипения воду в большом котле, разогреть плиты. За это мы получали по тарелке макарон на маргарине.

Очистив однажды тарелку и рассматривая выпитый стакан чая, казах процитировал Лермонтова: «А жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, такая пустая и глупая шутка». «Видимо, эта пронзительная мысль посещает многих, - подумалось мне. – Вот и надо мной жизнь вовсю подшучивает: хочу быть художником - учусь на педагога, люблю одну – на меня заглядываются другие, живу в красивейшем из городов мира, а всё больше тянет обратно, в заштатный городишко Молотовск, из которого приходят письма от мамы и Гали».

ДОМОЙ!

Дотерпел до ноября. Полюбовался в седьмой день этого месяца праздничной иллюминацией, фантастически красиво отражавшейся в Неве, и в один из следующих дней узнал, что моё заявление с просьбой о переводе в Кировский пединститут удовлетворено.
16 ноября поезд катил меня по бескрайним равнинам, покрытым накануне обильным снегом, в родные края. И опять меня нельзя было оторвать от вагонного окна. «До чего ж земля большая… Величайшая земля!», - звучало в душе под стук колёс.

КИРОВСКИЙ ПЕДИНСТИТУТ
 
 «Какие низенькие дома! Как много деревянных! Как мало людей на улицах! Как они громко говорят, стоя близко друг к другу! Как окают!» - поражался я, возвратившись в родные места ленинградцем.

Ректор Кировского пединститута Заручевский, очень похожий на Молотова, рассмотрев мои документы и меня, сказал, что я могу считать себя студентом его вуза.

Жить поначалу пришлось в спортивном зале, на первом этаже учебного корпуса. Здесь тогда ночевали все иногородние первокурсники. Кровать для меня едва сумели втиснуть возле входной двери.

«В тесноте, да не обедал», - вспомнилась мне шутка Маяковского, очень актуальная для моих   осени и зимы 1946 года.

Работавшая в студенческой столовой «тётя Катя», красивая женщина лет тридцати, выдавая скудные порции отварной свёклы, смотрела на нас с жалостью. Я заметил: мне почему-то она накладывала больше, чем другим. Уж не за широкую ли, до ушей, улыбку на моём лице?

Жили голодно, но не скучно, даже весело: самое страшное - война - позади, впереди светлое мирное будущее!

В ОБЩЕЖИТИИ

К новому году было худо-некорыстно отремонтировано студенческое общежитие на улице Свободы, дом №122. Мне досталась большая комната на втором этаже, служившая одновременно складом для матрацев. Матрацев было много, жильцов в комнате – шестеро. На соседней кровати - студент истфака Храбрых. Он из Молотовска. Фронтовик. Круглолицый, голубоглазый. Старшим среди нас был Сергей Семёнов, тоже из Молотовска и тоже фронтовик. В отличие от Храбрых, ходил в шинели и носил очки. Пикантнее всего: это был мой вчерашний учитель! Он после демобилизации преподавал черчение в нашей школе, когда я учился в 10-м классе. «Сергей Дмитриевич!» - обратился я к нему и услышал в ответ: «Теперь просто Сергей».
.

Сергей Дмитриевич Семёнов. (В.Путинцев. Б., тушь, перо, 1946 г.)

Сергей первым решил использовать тощие складские матрацы в качестве вторых одеял: температура в комнате была почти такая же, как на улице.

Для самого высокого из нас, Валентина Свинина, одеяло-матрац оказалось коротковатым, и он спал в валенках и в шапке.

Мой сосед по койке, третий фронтовик – Александр Балыбердин - обнаружил в себе дар художника и на большом листе фанеры, скрывавшем, как фиговый лист, места в штукатурке, на которые коменданту было смотреть стыдно, нарисовал простым графитным карандашом несколько женских ню. «Фрески», - скромно говорил Саша гостям, рассматривавшим его настенные пещерные шедевры.

Светловолосый и голубоглазый Анатолий Халтурин, юноша с миловидным девичьим лицом, мягким голосом и покладистым характером, иногда пытался предсказывать погоду в комнате, глядя на дыры в окнах: «Завтра опять будет дуть холодный северо-западный ветер. Возможна метель».

Литфаковец Сергей Рычков ничего не говорил. О том, какой голос он унаследовал от своих предков, мы могли только предполагать.

Вскоре пятерым литфаковцам из складской комнаты второго этажа была предоставлена небольшая комфортная жилплощадь на четвёртом этаже, в комнате №136. Здесь у каждого возле кровати стояла личная тумбочка, а у входа красовался общий шкаф для верхней одежды. Избалованные и привередливые люди могли бы поморщиться при взгляде на форточку, к которой притрагиваться никто не решался из-за расхлябавшихся шарнирных шурупов. Нас к привередам отнести было трудно.


 
Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7. 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18
Пользователь
Добрый день: Гость

Группа: Гости
Вы с нами: дней
Случайное фото
Случайная статья
Краевед Р.М.Соловьёва
Просмотров: 879

Художник Сергей Черёмухин
Просмотров: 870

Аполлос Суслопаров - купец, благотворитель.
Просмотров: 1036

Новое на форуме
Киров в х/ф "Временные трудности"
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 19.09.2018
Ответов: 0
Нолинск. Видео ВятГУ
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 01.09.2018
Ответов: 0
Фильм о Нолинске на ТРК "Вятка".
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 27.08.2018
Ответов: 0
Поэзия нолинчан
Сборник клуба "Воскресение" - "Облава". Избранные стихи и проза.
Просмотров: 332

Стихи Пушкиной Н.
Просмотров: 1478

Виктор Путинцев. Целебный яд. Басни
Просмотров: 748

Поговорки
Погода в Нолинске

влажность:

давл.:

ветер:

Нолинск автовокзал

При копировании и цитировании материалов с этого сайта ссылка на него обязательна! Copyright MyCorp © 2018