Понедельник, 21.05.2018, 10:12
Приветствую Вас Гость | RSS
javascript://
Меню сайта
Новые материалы
Музыкальные произведения композитора Николая Нолинского (Скрябина)
Дата: 29.04.2018

Отец Иоанн Шерстенников - первый священник села Аркуль
Дата: 23.04.2018

Галерея картин кировского художника Князева А.К.
Дата: 02.04.2018

Художник А.Н.Князев
Дата: 30.03.2018

Немецкий поэт Христиан Моргенштерн в переводах Юрия Куимова
Дата: 27.03.2018

Борьба за хлеб в Нолинском уезде в 1918 году
Дата: 21.03.2018

Сборник клуба "Воскресение" - "Облава". Избранные стихи и проза.
Дата: 18.03.2018

Соседи
Муниципальное образование Нолинский район Кировской области
НКО Фонд
Сельская новь
Нолинский краеведческий музей
Нолинская централизованная библиотечная система
Интересные сайты
Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...» РуАН – Русское Агентство Новостей Новости Русского Мира Новости «Три тройки»
Поиск
Статистика
Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18
 

«КУИРОВАННЫЕ»

Когда выпал снег, в Уни стали прибывать «куированные», «ковырянные» - так на первых порах звали местные старушки эвакуированных. А репрессированных они звали «прессированными».

Одеждой, чертами лиц, манерами и речью те и другие заметно отличались от местных. В нашем классе появилась и сразу стала лидером завораживающе красивая, пышноволосая еврейка Оля Новикова. Её певучая акающая московская речь, точные и полные ответы на уроках, уверенный и властный тон в разговорах с нами покорили всех.

Других евреев мы игнорировали. Помню, как закидали снежками черноглазого «Узе» (так звали в местном просторечье евреев). Он был тонок и гибок, как тростинка, и бесподобно увёртывался от летевших в него снежных комьев разной величины. Но от всех увернуться было невозможно.

Вот и я не промахнулся, однажды метнув снежный комок в спину высокого пожилого еврея. Промахнуться было мудрено: мы только что разминулись, идя навстречу друг другу. Он неожиданно проворно обернулся и, в два шага оказавшись рядом, схватил меня цепкой рукой за плечо. Я почувствовал себя виноватым и приготовился принять любое наказание: щелкан, пендель, ругательное слово. Но услышал: «У тебя есть отец?» Я кивнул головой. Иди и расскажи отцу, ЧТО ты сейчас сделал… Иди.»  И он отпустил меня.

Ещё я запомнил худого прихрамывающего очкастого еврея лет тридцати, который прибыл на школьную новогоднюю ёлку с большой коробкой неслыханного угощенья. Он был каким-то инженером-химиком и к Новому году наладил в Унях производство мороженого. Оно было сиреневого цвета – на сахарине – и в виде цилиндриков держалось на палочках. Во рту от него холодило и было немножко сладко.

Мороженое украсило праздник: встреча 1942 года без него была бы не такой памятной.

Этот же еврей организовал производство полужидкого мыла, которое цветом и густотой напоминало падевый мёд. Мама попробовала стирать с его помощью бельё. «На безрыбье и рак рыба», - сказала она. В условиях военного дефицита и такое мыло оказалось большим благом.

Много разговоров вызвала свадьба первой унинской красавицы на репрессированном умопомрачительно красивом прибалте, о котором я знал только, что его имя - Карл. «Два сапога – пара», - говорили о них одобрительно, однако, добавляли с грустью: «Не время ноне свадьбы-то гулять».

А всё-таки это было здорово: праздник красоты и радость вопреки всему.  Вопреки войне! Вопреки национальным различиям! Я любовался молодожёнами. Ими невозможно было не любоваться. Они были почти одинакового роста, он чуть выше. У неё - пышные, как у Новиковой, волосы тёмно-каштанового цвета, у него - светлые, с высоким зачёсом назад. У неё – полные, с ямочками щёки, немножечко вздёрнутый нос, сочные губы, пышная грудь. У него – высокий лоб, прямой римский нос с едва заметной горбинкой, чётко очерченный рот и мужественный подбородок.

Женщины судачили о невестином приданом. «Причём тут приданое, - думалось мне, - когда жених и невеста так влюблённо смотрят друг на друга?» Но тут же каплей дёгтя в бочку мёда просачивалась мысль: «Ладно ли это? Карл за что-то сослан в Уни, в чём-то виноват перед нами, и вот ему вместо наказания - награда, и за его счастье рискует жизнью на фронте мой отец!.. Чёрт-те что творится на белом свете!»

Красота протестовала в Унях против войны также большим сольным концертом какой-то профессиональной эстрадной певицы, тоже ссыльной из Прибалтики, и картинами местного художника Плетенёва.

Концерт был в двух отделениях. На второе отделение певица вышла в новом платье. Это меня удивило: зачем? Но скоро дошло: так интереснее, одинаковое наскучивает.

Грустные мелодии певица чередовала с бодрыми. Особенно долго и громко аплодировали последней песне, которая заканчивалась словами: «Так будьте здоровы, живите богато, а мы уезжаем до дому, до хаты!»

ХУДОЖНИК ПЛЕТЕНЁВ

В полутёмном зале, котором проходил концерт, было холодно. Рядом со мной сидел художник Плетенёв. Он удивил меня рифмованными фразами в адрес певицы и зрителей. Так говорил когда-то мой дед на свадьбе. Оба замечали в окружающем то, чего не замечали другие. Эта зоркость Плетенёва ощущалась и в его картинах. Его пейзаж с соснами на берегу лесного озера, приобретённый отцом сразу по приезду в Уни, висел в нашей комнате, две пейзажные картины украшали читальный зал библиотеки, другие работы стали предметом моего пристального внимания в мастерской художника, в которую я попал, не помню по какому поводу и из которой хозяин не выгонял меня, заметив интерес молодого посетителя к его труду.

Мастерская Плетенёва располагалась в полуподвальном, плохо освещённом помещении, которое отапливалось большой круглой буржуйкой. Воздух здесь был насыщен запахами масляных красок, разбавителей, лаков. Всюду, куда ни повернись, - листы картона, фанеры, подрамники, кисти, начатые и оконченные картины. Беспорядок образцовый. Плетенёв банально называл его художественным.

Мы стали друзьями. Я видел, как работает настоящий художник, слышал, как он рассуждает о том, что делает, и понял: художник – это ещё и поэт, и философ.

Непритязательная мастерская Плетенёва была для меня настоящей художественной школой. Именно в ней я узнал, что речная и озёрная вода, как зеркало, отражают небо и прибрежные деревья, что у сосен и берез совершенно разные контуры крон и оттенки зелёного цвета; понял, что такое грунт, подмалёвок, эскиз, колорит и многое другое.

МИХАЙЛО  ИВАНЫЧ

Уни неплохо позаботились не только о моём художественном, но и нравственном воспитании. Однажды в село прибыл на гастроли эстрадно-цирковой коллектив. Он дал два представления. Выступали певцы, акробаты и дрессировщик с медведем. Почтенный Михайло Иваныч кувыркался, делал приседания, прыгал через скакалку.

На другой день я увидел на обочине улицы имущество театра, приготовленное в дорогу. Был тут и большой деревянный ящик с зарешеченной прорезью. Посмотрев в неё, я увидел медвежьи нос и глаза. Глаза были грустные-грустные. Не знаю, что заставило меня это сделать: я сорвал жёсткую травинку с метёлкой на конце и стал щекотать ею нос беззащитного затворника. Тот недовольно шевельнул головой. Я продолжал свою забаву. Тогда старик высвободил лапу, на которой лежала его голова, точным движением просунул длинные крючковатые когти между двумя прутьями решётки и прижал этими когтями мою руку к ней. Чуть надавил ими на руку и… разжал когти, когда травинка выпала из моих пальцев, Он мог надавить и посильнее, но не стал этого делать - убрал лапу на прежнее место.

Мне стало невыносимо стыдно. Показалось, что глаза у мудрого зверя в то время были такими же, как у старого еврея, в которого я бросил снежок и который посоветовал мне рассказать отцу о своём глупом поступке. В этом взгляде были УПРЁК, ПОНИМАНИЕ, ПРОЩЕНИЕ и ещё многое, что не выразить словами.

БОМБАРДИРОВЩИК

Самое памятное происшествие моего унинского военного далёка - многокилометровый марш-бросок по заснеженным полям к месту аварийной посадки четырёхмоторного бомбардировщика дальнего действия, у которого вышли из строя навигационные приборы. Он ночью, возвращаясь с боевого задания, потерял ориентировку, залетел глубоко в тыл и, израсходовав горючее, спланировал в глубокий вятский снег. Весть об упавшем боевом самолёте мгновенно облетела весь район, и к месту падения потянулись толпы людей. Шли на лыжах и без, проваливаясь по колени в снежных косах.  Уже издалека люди видели торчащие из снега пятнисто окрашенные хвост, фюзеляж и правое крыло грозной боевой машины. Левое - зарылось в снегу. Из него торчала лишь погнутая лопасть винта одного из моторов. Экипаж бомбардировщика не пострадал. Его уже увезли в Уни, когда я добрался до места аварии.   Охранник-милиционер требовал ничего не трогать руками, но от этого потрогать хотелось ещё больше, особенно спаренные стволы пулемёта в носовой застеклённой полусфере корпуса и ствол крупнокалиберного пулемёта, тоже в прозрачной полусфере   хвостовой части корпуса. На фотографиях в газетах и в кадрах кино мы видели немецкие и свои боевые машины. Но чтобы на расстоянии вытянутой руки!.. Мы чувствовали себя более везучими, чем все другие тыловые пацаны страны.

ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ!

А я считал себя везучим вдвойне: по указу Сталина, служащих в органах внутренних дел вернули с фронтов: возникла необходимость укрепить тылы, усилить борьбу с дезертирами, диверсантами, ворьём, начавшим вылезать отовсюду, как клопы из щелей.

Отец привёз мне с фронта немецкий трофейный штык-кинжал, рассказал, как погиб лежавший с ним рядом в «ячейке» его лучший друг Лопатин: «Осколком мины у него срезало голову, у меня – только каблук сапога».

Отец спасся во время немецкой танковой атаки, сумев запрыгнуть в кузов мчавшейся мимо полуторки.

Однажды он взял меня с собой на выполнение настоящего боевого задания. Три милиционера выезжали по ночам следить за дорогой из леса в деревню, где жила семья дезертира. Предполагалось, что он скрывается в лесу и должен за продуктами в ночное время наведываться в свой дом. Следили из подкрышья стоявшей на краю деревни бани, куда тайком забирались в наступавшей ночной темноте.

 - Третьи сутки не спим, - сказал мне отец. - Сон морит. Мы уснём – ты не спи! Увидишь: мужик идёт из леса, тормоши нас! Никто не появится – буди, когда совсем светать начнёт.

Меня угнездили возле щели в крыше и дали в руки наган. Отец сказал: «На всякий случай». Вскоре все трое заснули мертвецким сном. Я приник к щели. Какое-то время стало настолько темно, что я изо всех сил напрягал зрение, чтобы не пропустить незамеченным шкурника. «Откуда только берутся такие?» - недоумевал я.

Время тянулось медленнее некуда. Мне казалось, прошла целая вечность, а из лесу никто не появлялся. «Вот сейчас он выйдет. Вот сейчас. Ну, выходи!»- мысленно твердил я, сжимая рукоять нагана. Его сталь холодила руку, не давала заснуть.

Начало светать. Один из милиционеров проснулся.

 - Никого не было?
 - Никого.

Следующей ночью дезертира поймали. Без меня.

ОТЕЦ УШЁЛ

Сильный в борьбе против сильных, отец мой оказался слабым против «слабого пола». На него влюбленно смотрели не только я и моя мама.

И вот однажды я услышал: «Выбирай! Мы будем жить отдельно». Это было как гром среди ясного неба. Я не хотел терять ни того, ни другого.  Но они ждали, и я шагнул к маме. Нет слов, которые могли бы передать, какая буря бушевала в моей душе в эти минуты.
Оставив нас в Унях, отец уехал на новое место работы - в Арбаж.

После окончания шестого класса я, по приглашению отца, отправился на лето к нему. Отпуская тринадцатилетнего сына в дальнюю дорогу, мама рисковала дорогим ей человечком, надеясь, что он вернёт ей другого, столь же дорогого: «Возвращайся с папой!»- напутствовала она меня, поправляя заплечную котомку с походными съестными припасами и помогая забраться в кузов попутной машины, доставившей меня на пристань в Медведок.

Белый двухпалубный красавец «Салтыков-Щедрин» долго шлёпал шлицами, идя против течения между разнообразно красивых, где-то высоких, где-то низких берегов широкой Вятки. Неотрывно смотрел я с высоты верхней палубы на медленно и торжественно-величаво плывший навстречу неведомый прекрасный мир. Было солнечно и свежо.  И только мысль, что где-то идёт война, нет-нет, да и омрачала душу. Испортила настроение также долгая остановка для загрузки трюма дровяным топливом, после которой пароход сел на донный песок и сошёл с него, благодаря умелым манёврам капитана и его команды.

Высадившись на пристани Сорвижи, я «топтобусом» (пешком) направился в Арбаж. Пословица «язык до Киева доведёт» сработала безотказно.

Отец обрадовался моему прибытию. Но он был занят работой даже по выходным, и вместе мы были редко.
Я пропадал в лесу, там солнечные поляны краснели от земляники.

Купался в неширокой речке, нырял в неё с деревянного моста.

Засиживался в библиотеке.

РАЗНЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Библиотекарша, миловидная, добрая, словоохотливая женщина, была по-матерински внимательна, спрашивала, какие книги я прочитал, о чём они, рекомендовала сказки Андерсена, «Рики-тики-тави», рассказы дядюшки Римуса про братца Кролика. Я охотно следовал этим советам и благодарен арбажской библиотекарше за них. Хороший лоцман в море книг – это удача. Я сравнивал её с другими и пришёл к выводу: женщины разнятся куда больше, чем мужчины. В нашем унинском доме, на втором этаже, жило невероятно сварливое существо – настоящая ведьма, хуже – не придумаешь. Я боялся даже смотреть в её сторону, обходил её далеко, чтобы не нарваться на визгливый крик в свой адрес: она гениально находила поводы к чему-либо придраться. А в соседнем доме жила ленинградка. Она тоже ходила в чёрном платье, но душа у неё была светлейшая. От неё ни за что ни про что я получил в подарок тоненькую книжицу Хармса с весёлыми, красочно иллюстрированными стихами, которые тотчас же были выучены наизусть:

Каспар Шлих, куря табак,
Нёс подмышкой двух собак.
- Ну, - воскликнул Каспар Шлих, -
Прямо в речку брошу их!

Стихи запоминались сами собой, и я во всё горло декламировал их себе и каждому, кто не против был слушать забавный рассказ про двух собак и их хозяина.

Слушала и жена начальника НКВД, приходившая к нам во двор обменяться с соседками последними новостями. Это была крупная дама. Предметом её речей обычно были два сына-подростка. «Если товарищ Сталин прикажет, ещё, сколько надо, таких же выворочу!» - заявляла она громко, чтобы все слышали.

Мама грустно вздыхала.

СНОВА ВМЕСТЕ

Видимо, мой приезд в Арбаж повлиял на отца. Зимой он вернулся и сообщил, что его переводят по службе в Молотовск (Нолинск) и что мы все вместе переедем туда и будем жить в городе.

Опять вместе! Большей радости и придумать было невозможно! И потому многодневная дорога на трёх санных возах через заснеженные вятские поля и перелески показалась мне праздником. Тем более, что во время остановки в Богородском удалось повстречаться с бывшими друзьями-одноклассниками: Валей Косенковым и Юрой Машковцевым. «Как же покрупнели они за три года! Неужели и я тоже?» - подумалось мне.

Подростки взрослеют не по дням, а по часам.

МОЛОТОВСК

Мы приехали в Молотовск во время школьных зимних каникул. Чуть осмотревшись в просторной светлой квартире полукаменного дома № 25 по улице Карла Маркса, я на другое же утро встал на лыжи и с целью освоиться, отутоветь, обогнул несколько центральных кварталов, а затем, несмотря на крепкий мороз, закольцевал лыжню вокруг города. Круг получился немалый. Зато я увидел город со всех сторон. Он понравился: раскинут правильными квадратами кварталов на склоне высокого холма. Спуски с него длиннее и круче, чем спуски в Богородском и Унях. И улицы укатанней, и каменных домов куда больше. Да они и выше. И красивее. И две церкви на главной улице. А кладбище какое! С тройными арками каменных ворот, с внушительными каменными заборными столбами. Есть на что полюбоваться.
 


Николаевский собор на южной окраине Нолинска. (В.Путинцев. Б.,акв.,1950-е годы)

С трепетом входил я в массивное двухэтажное краснокирпичное здание средней школы, в седьмом классе которой мне предстояло продолжать учёбу.

 
Здание Нолинской городской средней школы, бывшего реального училища (Фото 1900-х годов)

Долго добирался  по лестницам разных направлений и крутизны до тесного директорского кабинета  на чердаке.

Маленький лысый человек, рассмотрев мои бумаги, сказал:

 - Ваш квасс  - 7-й  цэ. Пегвый этаж. Пгедпосведний навево по когидогу.

Лысый, как Ленин, вождь Молотовской средней школы Герман Николаевич Калинин картавил гораздо сильнее вождя мирового пролетариата.
Седьмых классов я насчитал три.

7-й «С» был нашпигован учениками, как консервная банка шпротами. Я угнездился на первой парте первого ряда. Впритык со мной на первой парте среднего ряда, перед учительским столом, вертелся, будто сидел на шиле или горячей сковороде, большеносый непоседа, который не встал, а подпрыгнул, когда при журнальной перекличке прозвучало: «Кнох Григорий». Ясно: эвакуированный.  А когда учитель объявил: «Силищенский Борис», - и встал сидевший на третьем ряду у окна большеголовый светловолосый «интеллигент», мне тоже было понятно: не местный.

 - Кац Сильва.

Оглядываюсь на стук открываемой крышки парты: на моём ряду поднимается библейская, с огромными глазищами, красавица.

 - Лопес Альварес.
 
Не сразу замечаю в тёмном углу «камчатки» худого, как Эль Греко, юношу.

 - Борис Кочкин…

Этот, ясное дело, наш, местный.

Больше половины учеников в классе – занесённые в вятскую глубинку ледяным ветром войны ленинградцы, москвичи, псковичи, мурманчане, воспитанники эвакуированного из Подмосковья испанского детского дома, укомплектованного репатриантами   республиканской Испании, спасённые страной Советов от фашистских палачей.

Разные имена, лица, характеры. Даже брат и сестра Рябчиковы, воспитанники ленинградского детского дома, отличаются друг от друга, как небо от земли: она - старше по возрасту - гора, он -   колобок. Она спокойная, он – егоза и выдумщик, как Кнох.

В классе холодно. От дыхания -  пар. Стёкла окон покрыты слоем заиндевелого льда. Сидим в полумраке.

Но на урок физики входит эвакуированная ленинградка Ксения Павловна Орлова, похожая на звезду киноэкрана Любовь Орлову, и в классе становится светло. Светит её взгляд, улыбка, ясная мысль. Так же, порой ещё ярче, светилась учительница литературы Юлия Осиповна Полевая, жена известного писателя Бориса Полевого.


Хрупкая, однако, волевая –
Твёрдый взгляд умел повелевать –
Нам литературу Полевая
Начала в седьмом преподавать.
Слово тут не то - «преподавала»:
Забывая, что идёт война,
Гоголя читая, хохотала,
Как луна рассветная, бледна.
То грустила, то цвела от смеха,
То опять печалилась до слёз…
По весне за ней Борис приехал
И её с собой от нас увёз.

Пёстрая компания 7-го «С» умела ценить всё хорошее, но была беспощадна к противоположному.  Сухонькую черноволосую преподавательницу истории прозвали Жужелицей: она говорила монотонно, бесцветно, занудно. Мы страдали, слушая её. Было решено отомстить за муки. План разработал Кнох.

 - Идёт! – сказал он и бросился на своё место от полуоткрытой двери, в которую наблюдал за идущими по коридору на уроки учителями. Войдя в класс, Жужелица увидела ошеломляющую картину: на учительском столе лежал  привязанный к нему Рассольник – Коля Рябчиков. Опутанный шпагатным шнуром, как паутиной, он дрыгал ногами, для которых шпагата не хватило, и верещал, требуя освобождения.

 - Кто это сделал? - спросила учительница страдальца.
 - Все! – ответил тот.

Мы виновато понурили головы.

 - Развяжите его!

Несколько добровольцев бросились выполнять приказ. Мешая друг другу, они начали возиться с узлами, время от времени сообщая учительнице о неутешительных результатах своих титанических усилий:

 - Есть один узел!

Минуты шли, а конца трудам не было видно.  Тут учительницу осенило:

 - Нужен ножик! Или бритвочка!

Лена Рябчикова ответила: «Есть!» - и стала рыться в своём ранце, пенале, книгах и тетрадях, перелистывать их страницы, тщательно высматривая, не тут ли затерялась необходимое всем нам, и её брату в особенности, тоненькое стальное лезвие. Напряжённую ситуацию попытался разрядить Ваня Молчанов, сказав, что у него, кажется, должен быть складенчик. Преодолевая неудобства тесноты - был третьим за партой, - он принялся обшаривать и выворачивать все свои многочисленные карманы сначала пальто, потом пиджака, наконец брюк.

Тут до исторички дошло, что её морочат!  И она молча покинула класс.

Цель была достигнута. Колю освободили. Стали ждать начальства.

Долго томиться не пришлось. Герман Николаевич был «как божия гроза». Он метал громы и молнии. Но ребята по опыту уже знали: всё кончится тем, что «Гегман Никоваевич» потребует «бовьше так не девать» и пригласит их летом «на «гыбавку».

Так вместо серого урока получился яркий спектакль.

Скучать мы не умели, да и жизнь не давала. В перемены согревались, играя «в полено»: вытаскивали из классной печи   тюльку – они клались туда для просушки перед вечерней топкой - ставили её вертикально посреди коридора, окружали, крепко взявшись за руки, и после команды «Хоп!» каждый старался затянуть другого ближе к ней, чтобы тот коснулся её и уронил. Уронивший выбывал из игры. Особенно много проворства требовалось от оставшихся двух последних игроков.

Частенько вели «сражения» за учительские табуреты: они были не во всех классах, и каждая классная «дружина» делом чести считала завоевать и отстоять сиденье для своих наставников.

ПОСЛЕ УРОКОВ

После уроков забот и дел было ещё больше. Если класс не оставался по графику пилить и колоть дрова для школы, я, наскоро перекусив, становился на лыжи и один или вместе с соседом по квартире, одноклассником  Аликом Алыповым отправлялся на Ключик - овражистое место в Слободке, где наш брат лихо скатывался со склона на склон и прыгал на дальность с «нырка».

По воскресеньям на весь день мы отправлялись в Зоновский Лог, к салотопке: там огромный овражище, покрытый лесом, где каждый проходил проверку на ловкость, отвагу, выносливость: играя «в ляпы», мы гонялись друг за другом по крутым спускам, петляли между деревьями. Часто возвращались домой с «фонарями» различной яркости, иногда – со сломанными лыжами.

«Фонари» не смущали! Настоящий пацан без них – не пацан. Их чаще всего мы приобретали  на незаконченной стройке двухэтажного дома на углу улиц  Ленина и Первомайской, где, убегая от водящего,  прыгали по балкам-перекрытиям, рискуя сорваться с немалой высоты. Тут отличался семиклассник Коля Семёнов, он срывался реже всех. И бегал всех быстрее.

АЛИК АЛЫПОВ

Лучшим способом заработать синяки оказался бокс. Мы с Аликом выходили на задворки нашего дома и, подпрыгивая друг перед другом на крепком мартовском насте, старались достать противника кулаками в варежках. Я был ниже ростом, и мои удары приходились чаще всего в грудь и в живот Алика, боксировавшего, как и я, в зимнем пальто, а его удары – в моё, открытое, обычно приветливое, но в те минуты упрямое, наверное, даже свирепое лицо. От нас шёл пар. Алик, жалея меня, первым говорил: «Хватит!»

Мы закрыли чемпионат по боксу после того, как у меня потекла кровь из носу, и я в голос заревел от обиды. Не на Алика, а на себя: имя и натура обязывали меня побеждать, а тут…

Алик был хорош во всём Он походил на свою высокую красивую маму, которая работала в библиотеке.  Но волосы у него были чуть вьющиеся, как у отца, командира Красной Армии, фотография которого хранилась в его довоенном дневнике. Алик показал однажды мне этот дневник. Меня поразили в нём стихи и рисунки Алыпова-старшего. Стихи были «складные». «Как у Пушкина!» - подумалось мне.

Ещё больше поразили рисунки. Это были карикатуры. Видимо, на друзей. У одного из них на животе жирной точкой красовался пуп между ремнём брюк и вылезшей из-под ремня рубахой. Такие же точки стояли под хвостами собак и кошек. Очень выразительными мне показались также изображения обуви: носок чуть загнут кверху и открывает часть подошвы. Это всё так понравилось, что я стал переносить увиденное в свои рисунки.

СОПЕРНИЧЕСТВО ВО ВСЁМ И СО ВСЕМИ

Заочное состязание с отцом Алика в рисовании было не единичным творческим соперничеством ревнивого и азартного подростка. В соседнем доме жил бледный, светловолосый, худой юноша Серёжа Пепеляев. Он показал мне свои карандашные копии гравюрных иллюстраций из дореволюционного толстого журнала «Нива». Я увидел тщательно прорисованные обнажённые женские фигуры в полный рост. Поразился: объёмно, - как живые! Разочаровало, однако, то, что копии сделаны с помощью клеточек. Перерисовывать механически, с помощью клеточек, я счёл делом нудным, не интересным: так каждый может. Настоящий художник должен уметь всё делать «на глаз». И я бросился искать что-нибудь для копирования из «Нивы» и «Родины», хранившихся в чердачном помещении библиотеки. Посещать экзотичный чердак позволила мама Алика.

Меня изумляла красота штрихов на старинных гравюрах: плавно изменяющиеся толщина, изгибы и плотность линий создавали иллюзию объёма человеческих лиц, рук, одежды. Я пробовал повторить эти линии, копируя гравюру с изображением какой-то девочки, и мучился, пытаясь передать замысловатые завитки её кудрявых волос.  Алик посмотрел на мою работу и назвал меня Свёклиным. В отличие от Репина.

Я, в свою очередь, искал, с кем бы сопоставить Алика. Он был хорош многогранно: чаще, чем я его, обыгрывал меня в шашки – обычные и в поддавки, в уголки и в перестрелку. Алик учился и учил меня играть на балалайке, которой, по его словам, хорошо владел его отец. Великолепно мастерил рогатки и пистолеты. Один из них представлялся мне чудом техники. Стрелял патронами мелкокалиберной винтовки!

Мы – не помню, как, - разжились несколькими патронами от неё и стреляли ими, стараясь попасть в чёрный круг, очерченный углем на серых досках ворот деревянного сарая в нашем дворе. Круг был большой, расстояние до него маленькое, метров десять, но всё равно попадали в круг не каждый раз и удивлялись, что пули сидели в дереве неглубоко и чаще всего плашмя. Откуда нам было тогда знать, что всё дело в ненарезном канале ствола нашего пистолета?

Однажды, осмотрев его, Алик сказал:

 - Стреляю последний раз.

Стрелял, не целясь, отведя руку подальше вправо от лица. Он знал, что делал. Расшатавшиеся гвоздики шарнира, на которых крепился затвор пистолета, не выдержали отдачи, и сорванный ею затвор пролетел мимо лица конструктора.

БОМБА

Алик всё предусмотрел и тогда, когда создавал деревянную бомбу. Он сделал её из круглой берёзовой чурки. В распилы на одном конце её Алик вставил фанерные стабилизаторы, точно такие, какие мы видели на киноэкране, а в цилиндрическое углубление на другом конце вставил ружейный патрон. Сквозь пыж и порох по центру патрона к капсюлю был приставлен гвоздь, шляпка которого выдавалась из патрона и чурки. Это был взрыватель.

Бомбу мы привели в действие немедленно: нетерпение её создателя и его помощника понять можно. Мы забрались на крышу нашего дома и, держась за угол мезонина, стали изучать обстановку внизу. Внизу никого не было, кроме какой-то старушки. Когда она миновала наш дом, Алик вытянул руку с бомбой вперёд и разжал пальцы. Через секунду раздался громкий хлопок, и до уровня наших глаз долетела, кувыркаясь, одна из фанерок стабилизатора.

Больше всего нас привёл в восторг испуганный голос старушки. Оглядываясь и не видя никого вокруг, она говорила: «И чево это деется?! Чево деется?!»

СТРЕЛЯЕМ ИЗ НАСТОЯЩЕГО НАГАНА!

Ещё больший восторг испытали мы, когда стреляли из настоящего боевого оружия.

Внимание отца привлекла мишень с пробоинами на воротах. Пулю в одной из них мы выковырять забыли, и он учинил допрос, в ходе которого выяснилось, что без стрельбы мы жить не в состоянии.

Отец повёл нас на окраину города, к южной башне каменной ограды Николаевского собора. Убедившись, что поблизости никого нет, отец поставил в углубление рельефной стены башни   мишень – специально захваченный, отслуживший своё глиняный горшок, отвёл нас шагов на десять от него, достал из кобуры наган и показал, как надо стоять, как целиться при стрельбе с локтя и с вытянутой руки.

Первым вышел на огневой рубеж Алик. Я впился глазами в воронёную сталь ствола нагана, который мелко дрожал и вдруг с громким звуком подпрыгнул вверх, выпустив струйку голубоватого дыма. Горшок стоял невредимый, Алик – сконфуженный.

 - Теперь ты, - сказал мне отец.

Наган показался мне непомерно тяжёлым, выстрел неожиданным и оглушительным. Я тоже промазал. После изучения следов от пуль оба выстрелили удачно! Я попал в остаток расколотой Аликом посудины.

Домой возвращались перегруженные чувством благодарности моему отцу, радости от успешной стрельбы и ответственности за сохранение тайны несанкционированной боевой учёбы.
 
АЗАРТНЫЕ ИГРЫ

Наши подростковые увлечения сменялись одно другим. Была неделя прыжков с крыш в рыхлый апрельский снег. Алик освоил сальто. Я – тоже. Какой-то парнишка сальто не докрутил и ушёл головой в сугроб так, что из него торчали одни валенки. Пришлось его откапывать.

Было довольно длительное повальное увлечение игрой в бабки. Понадобилось завести специальный кошель для них и свинцовую биту.
Была полоса игры «в чику». Мы с Аликом вооружились тяжелыми довоенными медными пятаками, ударами которых надёжнее всего удавалось перевёртывать лежавшие на полу или на земле чужие монеты, чтобы завладеть ими.

«Чику» сменила игра «в стенку»: играющие по очереди ударяли своей монетой в стену так, чтобы денежка отскочила как можно ближе к монете   другого игрока. Если я, положив большой палец на свою монету, дотягивался мизинцем до ближней чужой, я забирал её себе. Если нет, уступал очередь броска сопернику. Когда эти игры в деньги учителя запретили, мы переключились на игры «в пушок»: кто большее количество раз подбросит ногой, не уронив на землю, деревянную или металлическую шайбочку с прикреплённым к ней пёрышком – что-то вроде самодельного волана.

КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЕ

Переболел я и коллекционированием марок, затем художественных открыток. Этим увлечением заразили эвакуированные. Обмен марками и открытками расширял географические и эстетические горизонты: я познакомился с графическими миниатюрами  художников  стран Латинской Америки и других континентов, с шедеврами русского и мирового изобразительного искусства, влюбился в  Брюллова, Рубенса, Рембрандта, Репина, Васнецова, Шишкина, Левитана, Врубеля и «малых голландцев», внимательно рассматривал репродукции с картин Перова, Корзухина, Прянишникова, Поленова, Максимова, Степанова, Серова и других. Они казались мне чудотворцами, недосягаемыми небожителями.

СМЕРТЬ ДЕДА

Весной потянули к себе река, луга, лес: рыбалка, дикий лук и дикая редька, полевые пестики, еловая «севериха». Родная земля подкармливала своих будущих хозяев и защитников.

Всё было бы хорошо, если бы не постоянная мысль-заноза: где-то стреляют, рвутся бомбы и снаряды, льётся кровь.

А тут ещё одна беда - заболел дед. Он болел тяжело: от резей в животе стонал и даже кричал. Бабушка поила его сырыми яйцами, горьким настоем полыни – не помогло. В больнице дед лежал недолго.

 - Афанасий Ермолаевич умирает, - сказала мама и повела меня в больницу прощаться с ним. Дед лежал в пустом коридоре у стены. Я подошёл к нему. Он хотел сказать что-то, но губы его шевелились беззвучно. Мне казалось: глаза его просили прощения. Всё моё существо тоже просило прощения у деда за невозможность помочь ему.

Я вдруг представил себя на месте умирающего. Как удержался от крика – не знаю.

 

Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18

Пользователь
Добрый день: Гость

Группа: Гости
Вы с нами: дней
Случайное фото
Случайная статья
А.Анфилатов. Рассказы
Просмотров: 867

Племена мари на Вятской земле
Просмотров: 553

Виктор Путинцев. МЕСЯЦЕСЛОВ
Просмотров: 211

Новое на форуме
Никольская ярмарка в Нолинске.
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 20.05.2018
Ответов: 0
День Победы в Нолинске
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 09.05.2018
Ответов: 0
Первомайская демонстрация в Нолинске.
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 02.05.2018
Ответов: 0
Поэзия нолинчан
Рябинин А.Н. "После грозы". Стихи
Просмотров: 567

Ожегов М.И.
Просмотров: 1316

Стихи Владислава Шихова
Просмотров: 1058

Поговорки
Погода в Нолинске

влажность:

давл.:

ветер:

Нолинск автовокзал

При копировании и цитировании материалов с этого сайта ссылка на него обязательна! Copyright MyCorp © 2018