Воскресенье, 23.09.2018, 13:14
Приветствую Вас Гость | RSS
javascript://
Меню сайта
Новые материалы
Тайна одной фотографии
Дата: 03.09.2018

История фабрики "Пятиугольник"
Дата: 08.08.2018

Второй после Сталина
Дата: 05.08.2018

Н.Неженцева о нолинском поэте А.Анфилатове
Дата: 04.08.2018

Из истории Ботылей и Вятского края
Дата: 29.07.2018

Фестиваль павославной песни в Нолинске
Дата: 12.07.2018

Белая гора, Ключи и Никольский храм
Дата: 01.07.2018

Соседи
Муниципальное образование Нолинский район Кировской области
НКО Фонд
Сельская новь
Нолинский краеведческий музей
Нолинская централизованная библиотечная система
Интересные сайты
Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...» РуАН – Русское Агентство Новостей Новости Русского Мира Новости «Три тройки»
Поиск
Статистика
 
Стр. 1, 2, 3, ...10, 11, 12
 

ДЕРЕВЕНСКИЕ ПРАЗДНИКИ (продолжение)

Через два дня после Семика - великий православный праздник Троица. Помянув своих предков и отгуляв в Семик, Троица у нас проходила скромно, без торжеств, в обыденных крестьянских заботах и хлопотах, разве что изба украшалась берёзовыми ветками, и берёзовый дух почти на неделю поселялся в жилище. Но молодёжь и подростки уходили в Зыково, где широко отмечался этот день, и в церкви шла праздничная служба. Большое село Зыково разбросало несколько улиц в пойме реки Лудяна. Здесь каким-то чудом сохранилась действующая церковь с очень старинными иконами, занесёнными в каталог исторических ценностей. Праздничное гулянье проходило более широко, чем в Ситьме, народ собирался из других приходов, даже из Шварихи, да и служба в церкви объединяла верующих с огромной округи, площадью с полрайона. Здесь я встречался и с нашими родственниками из Шалаг.

Площадь запружена народом. Хороводы, пляски, песни, идёт оживлённая торговля всякой всячиной. Меня же, прежде всего, привлекает что-то вкусное и игрушки: большие красивые пряники, баранки разного размера, конфеты, леденцы, петушки на палочке, дикий лук с вятских лугов, орехи лещина, свежая рыба и маринованная килька в бочках... Всего хочется, но денег нет. Постоял у карусели, позавидовал тем, кто катается верхом на её лошадках, но разочаровался, когда обнаружил, что карусель крутят с десяток баб, спрятанных внутри за драпировкой. Но всё-таки купил глиняную свистульку в виде петушка. Мне, вятичу, близко по духу всё, что связано с Вяткой, какие-то сведения, что-то прочитанное или услышанное. Такова история с этими глиняными свистульками и со словом "свистопляска". Никогда бы не подумал, что такое истинно русское слово родилось на моей родине.

В прежние века в городе Вятке существовал под таким названием народный праздник, тесно связанный с местным народным промыслом, всем известной дымковской глиняной игрушкой - свистулькой. Ежегодно, в четвёртую субботу после Пасхи, с утра служили панихиду по невинноубиённым. Существует легенда о том, что когда-то, осаждённые в своём городе, вятские по ошибке перебили, пришедших к ним на помощь, соседей. С этим связано возникновение праздника - поминок: панихида, кулачные бои, гулянье, пляски. И непременно в течение всего дня свистели тысячи глиняных свистулек, которые продавались тут же вместе с другими игрушками, сладостями и прочим товаром. Этот шумный праздник и назывался "Свистопляска".

Тяжело жилось колхознику в те годы. Но не изнурительный и ни чем не оплачиваемый труд, не нищенское полуголодное существование и полная закабалённость личности властью, - ничто не лишало права человека на песню, частушку, юмор. Зимой молодёжь собиралась на вечорки, которые почему-то ещё называли татарским словом "сабантуй", женщины на посиделках пряли пряжу, вязали, старики же грели на печах радикулиты, вспоминали свою молодость, обсуждали семейные и колхозные проблемы, заказывали друг другу порядок похорон и место на кладбище... Летом даже занятость на работе с утра до вечера не могла удержать молодёжь от гулянья, чтоб не сбегать на вечорку даже в другую деревню за несколько вёрст. В средине лета ежегодно на лугах под Полканами отмечался какой-то праздник (кажется, Духов день) с общим народным гуляньем жителей деревень всего сельсовета. Вспоминая сейчас этот день, удивляюсь массовости праздника, какие огромные толпы собирались здесь, даже немощные старики из Карничат, Полканов, Неганово выползали на угор поглазеть на людей, веселящихся внизу на лугах. Тон задавали девчата. Сколько же их было! Круг для танцевания "коробочки" или "светит месяц" образовывался диаметром более десятка метров. Но мало парней. Одни - убиты на войне, другие, которых, призывали в армию, домой не возвращались, любой ценой стараясь зацепиться в городе. Женихов в деревне не осталось. Я вспоминаю 1968 год, когда отдыхал в отпуске. У Зои квартировали три молодых учительницы, хорошие девчата, красивые, общительные. Замуж бы только таких выдавать! Но, за кого? За месяц отпуска около их юбок я не заметил ни одного парня. Полдня в школе, остальное время валялись в кроватях. Ни радио, ни телевидения, редкое кино или танцы в клубе под радиолу, обнявшись друг с другом. Скукотища! И ни каких перспектив создать семью. И, конечно, в следующий приезд этих милых девушек в Ерёмино я не встретил. А за те, прожитые мной, годы в Ерёмино (а это почти десять лет) в нашей деревне не было ни одной свадьбы.

Гулянье на лугах в разгаре. Повсюду слышны песни, весёлые и грустные, современные и старинные, озорные частушки, прибаутки:

Пошла плясать,
Дома нечего кусать -
Сухари да корки,
На ногах опорки.

Говорят, что я бедова.
Почему бедовая?
У меня четыре горя -
Завсегда весёлая!

Праздник проходил спокойно. Драк, хулиганства не было, потому что все парни и молодые мужики знали друг друга или просто драться было некому. Мы же, ребятня, ждали встречу двух дурачков, нашего Афоню и Ивана из Вавилят. Оба, эти богом обиженные человеки, были безвредными, тихими, с людьми ладили, да и люди их не обижали. Но всегда находился кто-то из подвыпивших взрослых, кто стремился ради потехи стравить этих, уже немолодых мужиков. И иногда получалось, что после поданного стакана водки эти два убогих человека мутузили кулаками друг друга до крови, пока кто-то из трезвых мужиков не прекращал побоище.

Из колодца вода льётся,
Потихоньку сочится.
Хоть хреновенько живётся,
А смеяться хочется!

И смеялись, и гуляли, и веселились, с гармошкой, песнями и танцами! И работали: пахали, сеяли, убирали урожай, не покладая рук от зари до зари и бесплатно, как точно выразился Твардовский: "...и трудодень пустопорожний и трудоночи не полней "

Впервые принимать участие в танцах мне довелось семиклассником на вечорках в деревне. После войны взрослых ребят было мало, потому девчатам не находилось пары для танца. Танцевали не вальсы и танго, а народные, перешедшие из глубин веков: “метелицу”, “тройку”, “коробочку”, “светит месяц”... Самой популярной была “метелица” – это кадриль, которую теперь можно увидеть только по телевизору в исполнении фольклорной группы с притопыванием и подпеванием частушек. Танцевать “метелицу” несложно, главное, чтобы тебя приняли в круг более взрослые парни. За вечер “метелица” игралась только один раз, если выходило много пар. Танцевали под гармошку, другой музыки не было. Если гармонист уставал (а танец из-за большого количества разных переходов беспрерывно мог продолжаться по получасу и более), то объявлялся перерыв и велись какие-то игры. Порой и гармонист-то был мальчишечка, не выдерживающий “метелицы” до конца. Бывало, что собравшись на вечорку, оказывалось, что нет гармониста. Это уже трагедия - ведь шли за несколько вёрст в мороз, пургу, чтоб погулять, повеселиться.

Как-то после уроков наш директор Михаил Иванович задержался в классе и пошёл хороший дружеский разговор. Директора мы все побаивались и робели перед ним. Но самый старший из нас Шура Бутаков завёл разговор о танцах, дескать, не умеем, надо учиться, а дома на вечорки не отпускают, да и вы, дескать, не разрешаете. И Михаил Иванович позволил нам учиться танцам после уроков в школе. У Бутакова была гармошка, и он умел играть немного. Но мы слишком увлеклись разрешением и начали отплясывать даже на переменах. Наш седьмой класс располагался в отдельном здании от остальных и от учительской, потому мы и позволили себе такую вольность. Однажды, не услышав звонка на урок (а звонила уборщица колокольчиком на улице), мы продолжали развлекаться и не заметили появления директора. Остолбенели не только мы, но и директор, после чего наши "занятия" были прекращены до выпускного вечера.
 

ЧТО ПОДАРИТЬ СВОИМ ВНУКАМ

Родные места привязывают нас к себе памятью о близких, друзьях, подругах, хотя бы мы их давно потеряли, о первых радостях и печалях… Родина дорога нам всеми детскими и юношескими воспоминаниями, если даже ты не можешь их назвать сладкими. А с годами приходят знания о твоих родных краях, об их прошлом, в которых каждое доброе слово трогает в тебе какую-то струну, и она звенит в тебе сладчайшими звуками и гордостью.

Пусть мне твердят, что есть края иные,
Что в мире есть иная красота.
А я люблю свои места родные,
Свои родные милые места.

Чувство Родины! Нет сомнения, что это самое - самое из всех присущих человеку чувств. В нём соединяются и какая-то особая, благоговейная, память детства и уже осмысленные взрослые раздумья, и есть в нём что-то ещё радостное, щемящее, что не выразить словами. "Человек, который забыл, откуда он родом и кто его мать, вот уж воистину подобен листку, оторвавшемуся от ветки родимой, листку, которого ветер гонит в никуда", - так сказал М.Ю.Лермонтов. Чувство Родины рождается исподволь, негромко, начинается у тех рябин в огороде, у баньки, покрытой соломой, в окружении крапивы и хмеля, у ручья, весело несущего свою водичку между камнями, у ржаного поля, по краям которого синими радугами ярко горят васильки и белеют неувядающие ромашки, у омута, в зеркале которого с удивительной точностью отражается синее небо с белыми облаками, у того кустика, под которым много раз сидел с удочкой, у тропинки, которую всю прощупал голыми пятками... Потом, с возрастом, понятие Родины расширяется, углубляется в сознании до чувства патриотизма, до боли в сердце при воспоминании о безвестном для многих, бесконечно малом уголке, но который велик уже тем, что для кого-то является отчим краем. На всю жизнь, куда бы не забросила нас судьба, где бы мы потом ни жили, навсегда останется в нас любовь к нашей малой родине, к родному городу, деревне, к месту, где вдохнули первые глотки воздуха и открыли удивлённые глаза на мир, произнесли первые слова и сделали первые шаги на земле, начали чувствовать и думать, научились складывать первые буквы - где прошло наше младенчество и детство.

Мать - земля моя родная,
Сторона моя лесная.
Край недавних детских лет,
Отчий край, ты есть иль нет?
Детства день, до гроба милый,
Детства сон, что сердцу свят,
Как легко всё это было
Взять и вспомнить год назад.
Вспомнить разом что придётся -
Сонный полдень над водой,
Дворик, стёжку до колодца,
Где песочек золотой,
Книгу, читанную в поле,
Кнут, свисающий с плеча,
Лёд на речке, глобус в школе
У Ивана Ильича. /А.Твардовский/

Многого из моего детства уже нет, исчезло навсегда. Сколько же сорочиных поколений вывелось в том старом гнезде, и вдруг - нет его! Батькин омут вместе со многими изгибами русла реки исчез под ровной гладью пруда, плотина которого перегородила всю пойму реки от огорода Елены Васильевны до Негановской горы. Давно разобрано на дрова здание школы у речки, в одном из двух классов которой я начинал постигать азы грамматики и арифметики. Нет и старой кузницы, где с замиранием сердца я ждал разрешения покачать ручку меха горна. А от мельницы, построенной неимоверным трудом руками баб и стариков, видны только остатки плотины да выемка в горе, в которой стояло здание. Вместо сгоревшего конного двора с его огромным чердаком, забитым под завязку сеном и соломой, где мы играли в прятки, построено новое помещение, чистое и светлое, где по-прежнему мирно жуют сено и пофыркивают лошади. А школа - моя и не моя! - так изменилось внешне перестроенное здание. Даже от дорог с глубокими колеями от тележных колёс не осталось следов, только виден крупный протектор мощного "Кировца" или следы от траков гусеничного ЧТЗ.

Жизнь деревни менялась на глазах. Но менялась не постепенно, не плавно, а рывками, потому что в не частые мои наезды сюда я иначе и не мог заметить. На моей памяти дед рассеивал зерно рукой из лукошка, колхозники были одеты в домотканные портки из сурового волокна и незабвенные серые фуфайки, а на ногах – лапти с онучами. В избах не было электричества, радио, освещались коптилками, в лучшем случае, семилинейной лампой. Дед ещё сохранял древнюю соху и цеп для молотьбы. Но с каждым приездом в деревню я видел что-то новое: вместо старых тракторов - колёсников появилась новая сельхозтехника, мощная, современная, фуфайки и лапти стали историей - деревенского жителя от горожанина по одёжке уже не отличишь, телевизоры уже вытесняют радио, во многих домах телефоны, поднялись новые дома, общественные постройки...

Но вместе с тем, в школе некого учить, дети на улице незнакомого человека уже не приветствуют, спиртное в магазине не залеживается, крестьяне в магазине стоят в очередь за хлебом и молоком, привезённым из города, поля зарастают березником, речка обмелела, в лесу не пройдёшь из-за валежника и бурелома...

Своё раннее детство я помню смутно. Всё, что было со мной до жизни в Ерёмино, память не сохранила, лишь смутные отдельные эпизоды, да и то сомневаюсь, того ли они времени. Пытаюсь вспомнить свои первые прикосновения к миру. Но время стёрло впамяти самое раннее, самое невинное время детства. Лишь два-три смутных, как в плотном тумане, воспоминания об отце, даже не помня его лица. Наверное, наиболее чётко отразился и остался в памяти единственный случай из моей денисятской жизни, когда старшая сестра повела нас за огород в лог, где в густой траве показывала, как искать щавель, и мы сочными зелеными листьями набивали рты, слегка морщась от кислоты. Валя плела венки то ли из одуванчиков, то ли из огоньков, красно-желтыми цветами которых был заполнен лог. И удивительно, как во сне, я сейчас вижу этот лог с крутыми откосами, а напротив - высокий угор с перелеском и поле Казенщину, ручей, в котором так хотелось поймать рыбку, и нас на этом угоре. Вижу все это со стороны, но не помню ни одного лица, ни Вали, ни Гали. Встает из уголка моей памяти мама, зовущая нас домой и, наверняка, не вдруг нас нашедшая. И рядом - конный двор, откуда слышен тёплый запах лошадей, навоза, сбруи, - эти удивительные запахи, вечные и томительно беспокоящие меня до сих пор.

Откуда-то в таком возрасте, на склоне жизни, появилось желание рассказать интересные факты детских лет жизни в деревне. Вдруг что-то начало тревожить. То ли убегающее время, его безоглядная трата? Или нарастающий долг перед близкими, потомками? Кому поведать, с кем поделиться увиденным, пережитым? Кому интересны эти записи человека, не имевшего никаких способностей к писательству, сочинительству? Но никакого сочинительства, выдумки, неправды здесь и нет. Я буду счастлив, если эти записки прочитают мои сёстры и хотя бы немножко взволнуются, вспомнив свою родину, своё детство. Я буду счастлив, если мои внуки узнают из этих записок о своих далёких вятских корнях, и дорожили бы этим и гордились.

Сейчас приходится сожалеть, что никогда не вёл дневники. Даже не задумывался об этом, так как слишком невыразительной, обычной проходила и моя жизнь: без приключений и скитаний, без встреч с необычными людьми, без катастроф и великих потрясений... Обычная жизнь простого человека, обычное детство, как у миллионов моих сверстников. Собираю лепестки - воспоминания, складываю их одно к одному, но, к сожалению, воспоминания о детстве всё больше вытесняются возрастом и повседневными заботами. Да, и память уже не та, что в молодые годы, память иногда подводит совершенно неожиданно, и нередко требуется усилие, чтобы вспомнить то, что, казалось, невозможно забыть. Особенно имена, названия. Недавно обнаружил, что не могу вспомнить фамилию наипопулярнейшего телеведущего. Память словно поездом переехало, как не напрягал её. Вспомнил только его имя, и даже отчество - Леонид Аркадьевич, а фамилию так и не вспомнил. Но и то хорошо!

Прошли годы, и время детства кажется каким-то спрессованным. Но оно оставило заметный след в памяти. И поныне возникают вдруг полузабытые подробности, странные и смешные случаи. Но некоторые моменты обозначаются всё же ярче, рельефнее, особенно, в общении с родными и милыми мне людьми, дедом и бабушкой. И встает светлое детство, как сон из тумана, всплывают из призрачной глубины видения так, словно бы протяни руку - и вот они...

Вот бабушка встаёт рано, чуть свет: растапливает печь, поит, кормит скотину, разогревает перед огнём вчерашние щи, катает хлебы в печь. Или, бабушка сеет муку – как сейчас, слышу шлепки её ладоней о веко решета. Бабушка - это сочетание доброты и какого- то спокойствия, она заботилась и любила своего внука так, как будто он был единственный. Я её называл просто "Ба". Беззубая бабушка наливает себе миску молока, крошит туда хлеб - обед готов. То же делаю и я. Размоченный в молоке хлеб во рту не задерживается. Я и сегодня обожаю такое блюдо, хотя зубов полная обойма.

Вот дед ночью в темноте сползает с печи, надевает на босу ногу резиновые калоши, ощупью идёт к двери и выходит во двор, где такая темень, хоть глаз выколи, но он уверенно идёт туда, куда согнала его с тёплой печи ситуация. Или, дед, заходя домой с улицы, высморкается в сенях, постучит ногой о ногу, стряхивая снег с валенок...

Из табакерки дед достаёт щепотку нюхательного табаку и подносит к ноздре, предварительно придавив пальцем другую. Носом втягивает свою понюшку табачной пыли и, как бы к чему-то прислушиваясь, попеременно наклоняет голову на бок и по- стариковски присвистывает заострившимся носом. От души чихнул раз, другой... Хорошо! Вот мы на Мазановских лугах щиплем клеверные головки, которые после просушки на печи толкли в ступе, и получалась коричневая масса, похожая на муку. Клеверная мука была самая лучшая, нежели из лебеды или кисленки, лепёшки получались мягче и не драли горло.

Едем в Мазаны за сеном, что косили осенью по льду у Пустынки. Дед завалился в передок розвальней, даёт команду: "Поехали!" - и мы неспеша тронулись в путь. За околицей на спуске с горы я понукаю нашего мерина, который не сразу разошёлся и побежал, не галопом и даже не рысью, а какой-то трусцой, слегка хлестнул его по боку вожжами и бросил поводья. А старый мерин всё бежал, потряхивался, боясь остановиться, чтобы не упасть. Только за Мусоватиком он перешёл на шаг, и я даю полную свободу ему. Дед изредка выглядывает из-за высокого воротника тулупа, что-то рассказывает. Вокруг стоит колдовская тишина, лишь монотонно поскрипывают полозья саней да завёртки оглоблей. Глаза слезятся от искристого полыхания сугробов. Мимо проплывают картины зимнего пейзажа: снег белый-белый, тёмные деревья по бокам дороги, на лапах которых огромные нагромождения снега. Местами вдоль дороги по верху тянется провод телефонной линии на Ситьму. На подъёме в гору дед выскакивает из саней, чтобы дать облегчение лошади. То же делаю и я. Почувствовав облегчение, лошадь прибавила шагу, и я еле-еле успеваю за задками саней.

В Мазанах решили нарвать рябины. Птицы ещё не успели склевать и оставили нам этого гостинца кистями тяжёлых ягод. Она и сегодня хороша - кислит, сладит, нёбо обжигает терпкостью. Я люблю это дерево. В нашем холодном крае, не щедром на фрукты и ягоды, рябина занимает значительное место: её красота при цветении, особенно, при созревшей ягоде, когда дерево вспыхивает ярко-красным костром, всегда радует глаз, девчёнки из ягоды делали бусы, кто-то ставил настойку... Помню, в сельпо продавалась рябиновая настойка "Нежинская рябиновая". Где-то читал, что такое название ошибочное. Московский виноторговец Смирнов на Владимирщине в деревне Невежино обнаружил рябину, по своим качествам больше нигде не встречавшуюся, и наладил производство настойки, которая стала быстро знаменитой. Но, желая скрыть от конкурентов истинные источники заготовки сырья, Смирнов переименовал своё изделие в "Нежинскую" по имени города Нежин в Черниговской губернии, где такой сорт рябины не растёт, куда и отправил за сырьём своих конкурентов.

Около нашего стожка множество лосиных следов. Дед расстроен – звери значительно поубавили наше сено. Дед говорит, что вместо двух возов сейчас надо уложить всё в один. Дед вилами подаёт сено на воз, а я, стоя с граблями на возу, укладываю сено так, как нужно: пласт на правый угол, пласт на левый угол, пласт на средину. Не дай Бог, уложить сено на одну сторону - по дороге где - нибудь на раскате сани могут опрокинуться. Дед обчесал вилами воз со всех сторон, чтобы по дороге не потерять сено, и обчёски сунул под бастриг.

Пора ужинать. Дед слазит с печи, зажигает лампу. В избе становится светло, страх от дедушкиных рассказов пропадает. Но вдруг оказывается, что в лампе кончается керосин - пламя уменьшается, тускнеет. Дед надевает рукавицу, снимает горячее стекло, доливает керосину, ножницами снимает нагар с фитиля, протирает стекло волосяным ёршиком, потом, дунув в стекло, чтоб запотело, обтирает чистой тряпочкой.

Дед запомнился мне больше серьёзным, деловым, нежели юмористом, и, конечно, добрым. Весь его облик выражал эти качества. Много не шутил, но поговорки у него были такие, какие от других людей я не слышал, и которые мне запомнились: "Сгорела хата? Гори сарай!" "Ты, отец, работай, а мы тебя прокормим!" "Пропадай, моя телега - все четыре колеса!" "Будем жить! Хрен помрём!" "Тони, моя котомка - лишь бы я на берегу!" "Была бы шуба, а вши будут!"

Заповедная страна детства, в которой время кажется бесконечным! И вдруг обнаруживаешь, что уже завтра семьдесят. Но и спустя многие десятки лет в сердечную память врезались мои старенькие дед с бабкой, поющие по деревне петухи, как бы соревнующиеся в своём вокале, ребячьи крики сверстников, бросающихся в синие омута моей речки, то и дело несущиеся от слепней в лес за Талу коровы, задрав хвосты, и надо их вернуть, иначе могут уйти на болотненские поля, лес, в верхушках которого слегка пошумливает и охает ветер, да изредка раздаётся глухой надтреснутый скрип дерева, высоченная, ещё не выкошенная трава в Зотовском логу, прямо с пыла-с-жара вкусные бабушкины ватрушки, новые лапти, что я впервые надел на сенокос, лёгкие и красивые, с новыми белыми онучами, первый выход в школу с сумкой, в которой несколько пучков, связанных десятками, счётных палочек из прутьев ивы... Десятки, сотни других ощущений и каждое по своему дорого.

Спросите меня, счастлив ли я. А что это такое, счастье-то? Много ли в жизни было неудач, огорчений? Было, всё было, но всё это в прошлом. Из чего же складывается счастье?

Выросли дети и растут внуки, Надеюсь, что из внуков получатся хорошие люди, и они будут навещать своего деда за границей. Стараюсь охватить памятью прожитые годы, реализованные дела, сбывшиеся надежды, молодость, любовь, рождение детей, радость здоровья, но мысли всегда заостряются на детстве. Может быть, во всём этом и есть счастье! Наконец, разве не счастье, что я родился вятским и до сих пор не могу забыть свою родину! Поэтому считаю себя счастливым, когда оглядываюсь на прожитые годы.

Но вместе с тем, не хочется верить, что я уже не увижу моей Вятской родины, что не будет у меня тех ярких весенних дней, превращающих мою маленькую Ситьму в огромный буйный поток, сметающий всё на своём пути; не посидеть на её берегу и не послушать, как она бормочет на перекатах, оживляя в памяти полузабытые сказки детства; не подышать ароматом моих полей и лесов; не задуматься, почему сильнее пахнет трава моих лугов, почему вызывает такую радость кваканье лягушек в болотине за Мусоватиком; что я уже никогда не загляну под лапы той ели в Бобошах, где когда-то нашёл удивительный по форме боровик; не постою на высокой горе под Лопатами и не полюбуюсь открывшейся отсюда панорамой денисятских, верхопольских, мурговских полей; не пройду по родной улице, утопая по щиколотки в грязи или осторожно не проберусь по тропинке вдоль окон старых, знакомых ещё с детства, домов или вновь срубленных с более широкими и светлыми окнами; что уже не встречусь со своим другом, который опять бы откуда-то из-за печи вытаскивал бы одну бутылку шампанского за другой...

И сожалею, что мои внуки не узнают мою родину, истоки их родства. Как бы мне хотелось подарить им запах сирени, разросшейся под окнами нашего дома, красоту пшеничной нивы или поля с цветущим льном, грибной запах вятского леса и песню соловья в зарослях вдоль речки, спокойное журчание Талы и бурное половодье Ситьмы, белый снег, режущий глаза и весенние ручьи, несущиеся по деревне вдоль домов, золото палых листьев, шелестящих под ногами среди берёзового леса в Мазанах и терпкий вкус рябины в январе, принесённой с чердака, парное молоко по утрам и сладкий сон в тишине - без моторов, без радио, сиянье ласковых звёзд и крик петухов...

Разве не было бы подарком пройтись тропинкой во ржи, полем с ромашками и васильками или поваляться на лесной поляне, надышаться медовым запахом цветущей липы и послушать здесь гуденье пчёл, собирающих нектар.

Я подарил бы внукам только что выхваченную из земли морковку, небрежно обтёртую о штаны, или возможность залезть пальцем прямо в медогонку и насладиться этим даром природы. Я напоил бы их свежим берёзовым соком и ломившей зубы ключевой водичкой из Парфёновского ручья, чистой и прозрачной, как бесцветный редчайший кристалл. А разве не могли бы мы с ними в жаркую погоду, проходя мимо Батькиного омута и ни о чём не думая, разбежавшись, с берега броситься в, обжигающую всё тело, холодную воду, а потом отогреваться, прыгая вокруг костра!

Я подарил бы свой любимый ложок за Частыми Веретеями, где нельзя сделать и шагу, чтобы не наступить на десятки, сотни, как алые капельки, ягод земляники.

Я подарил бы свои любимые грибные места с полчищами боровиков, груздей, рыжиков и все омуты и стрежи на Ситьме с гольянами, пескарями и немногочисленными голавлями. Занимайтесь "тихой охотой" и рыбалкой, наслаждайтесь маленьким счастьем бытия в первозданности вятской природы, пока ещё не нарушенной результатами современной индустриализации и химизации! Угощайтесь, мои родные, лесной красавицей-малиной и царицей-ягодой земляникой, наслаждайтесь пока ещё редкой в наших лесах черникой и "вятским гранатом" - костяникой, набивайте рты сладкой черёмухой и "вятским виноградом"- рябиной! А где же ещё вы покушаете заячью капусту и мышиный горошек, сосновую кашку и еловую сивериху, или полакомитесь недозревшими ещё лопатками гороха на колхозном поле!

Мы бы разожгли где-то в лесу костёр и любовались бы языками его пламени, изредка подбрасывая сухие ветки и старые, только что вывернутые из земли, пни, и наслаждались бы печёной картошкой, горячей-горячей, перебрасывая картофелину с ладони на ладонь, чтоб не обжечься, и может быть, наловив рыбы, держали над костром прутики с нанизанными гольянчиками и, блаженно закрывая глаза, вкушали бы эту "осетринку".

Я бы научил своих внуков взбираться на самые высокие деревья, с обмирающим сердцем добираться до вершин, опасно раскачиваемых ветром, чтобы с этой верхотуры посмотреть на просторы родины, где родился и рос их дедушка, где их истоки жизни, подаренной им их далёкими предками. Вместе с внуками я сбросил бы с ног надоевшую обувь и после тёплого летнего дождя босиком стал бы носиться по только что образовавшимся лужам и замирать от неописуемого восторга, радуясь голубизне неба и солнцу, вновь появившемуся из-за чёрных туч.

Я подарил бы самый большой муравейник с миллионами этих безобидных насекомых, вечных тружеников, с их дорожками, тянувшихся в траве на десятки метров, и угостил бы муравьиной кислотой, облизнувши соломинку, полежавшую несколько минут на муравьином сооружении.

Я научил бы их слушать песню жаворонка где-то высоко-высоко в небе, порой так и не найдя его глазами, стрекотание невидимого в траве кузнечика и шум ветра в вершинах высочайших елей. Я подарил бы играние зарниц, утренние туманы, восход солнца и голубое небо с плывущими кучерявыми облаками. А как здорово смотреть в небо, туда, где кружит еле видимый ястреб, высматривая зорким взглядом добычу на земле, или носятся ласточки и стрижи, где, курлыча, торопятся на родину клинья журавлей или постепенно рассеивается потоками воздуха, оставшийся от пролетевшего самолёта, инверсионный след!

Я подарил бы внукам запахи дыма костра, полыни, тёплого духа скотины, дёгтя, - этих незабываемых ароматов моего детства. Я подарил бы им мою тихую деревенскую улицу с геранями в окнах, поленицами дров у сараев, задымленными покосившимися баньками, заросшими высокой крапивой, округлые свежепоставленные стожки сена на лугах, звон коровьих колокольчиков, идущего с пастбища стада. Я подарил бы наш тесный сельский магазинчик, называемый "Сельпо", пахнущий пряниками, кожаной обувью, дегтем и керосином, и почерневшую от копоти и дыма кузницу на горе с её старым кожаным мехом горна.

Я подарил бы тогда и себе кусочек маленького счастья в том, что я вновь на родине, что мои потомки сейчас знают, где их истоки жизни, и будут помнить об этом, передавая память в глубь будущих веков.

Только как подарить внукам всё это, чего я и сам теперь не имею!?

 

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Как-то Максим Горький сказал, что каждый человек может без выдумки написать одну книгу о своём жизненном пути. Вот и я решил рассказать о своём детстве, самом коротком и самом счастливом времени. Я не собирался раскрашивать в розовые тона. Как известно, под старость оно всегда кажется более счастливым, чем было в действительности, но всё же, те годы сейчас вспоминаются как действительно счастливые, у которых ещё не было прошлого.

Это - не книга. Скорее всего, дневник воспоминаний отлетевших годов детства. Воспоминания о них - вроде зарниц внезапно вспыхивающих во мраке былого. Так ли всё вспоминается, как было в действительности? Но ведь я и не думал создавать строго хронологически и исторически повествование о далёком времени. Да это и невозможно сделать за слишком давней давностью. Я мечтаю лишь о том, чтобы рассказать своим потомкам о деревенском детстве так, как оно сейчас, на вечерней заре, вспыхивает в памяти, рассказать с предельной искренностью и достоверностью.

А если внуки когда-то задумаются: ну, мол, кто наши деды и прадеды, где они жили, чем занимались? Надо об этом знать, и чтобы не стыдно от незнания плечами пожимать! Потому не менее важная цель стояла передо мной – рассказать, по силе возможности, о корнях моих предков.

Где истоки моей родословной - точно неизвестно. Сейчас пошла мода выискивать благородное происхождение, с тонкой косточкой и голубой кровью, аристократической. Может быть, и моя родословная не менее славная, чем известная до двадцатого колена, и не менее богатая, чем у знатных, но только кому надо было знать и класть на бумагу истории моих предков, которые сделали очень многое, прокладывая тропы на Вятской земле, обживая этот край и отвоёвывая свободу на протяжении сотен лет у Московского царства.

И, может быть, эти строки будут началом летописи моей родословной. Хочется надеяться на это.

 

Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12

Пользователь
Добрый день: Гость

Группа: Гости
Вы с нами: дней
Случайное фото
Случайная статья
Малков Ф.М. - учитель, краевед, писатель
Просмотров: 577

Н.Романов. В лесах междуречья
Просмотров: 1283

Мемориальные доски г. Нолинска
Просмотров: 3061

Новое на форуме
Киров в х/ф "Временные трудности"
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 22.09.2018
Ответов: 1
Нолинск. Видео ВятГУ
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 01.09.2018
Ответов: 0
Фильм о Нолинске на ТРК "Вятка".
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 27.08.2018
Ответов: 0
Поэзия нолинчан
Юрий Куимов. Тишина. Стихотворения
Просмотров: 814

Стихи Дьяковой Оксаны
Просмотров: 1168

Музыкальный диск клуба "Воскресение"
Просмотров: 1193

Поговорки
Погода в Нолинске

влажность:

давл.:

ветер:

Нолинск автовокзал

При копировании и цитировании материалов с этого сайта ссылка на него обязательна! Copyright MyCorp © 2018