Четверг, 22.11.2018, 17:32
Приветствую Вас Гость | RSS
javascript://
Меню сайта
Новые материалы
Нелли Неженцева: "Была мне Музой моя мама - А. Анфилатов"
Дата: 08.10.2018

Зеленин Д.К. Народные присловья и анекдоты о русских жителях Вятской губернии
Дата: 04.10.2018

Тайна одной фотографии
Дата: 03.09.2018

История фабрики "Пятиугольник"
Дата: 08.08.2018

Второй после Сталина
Дата: 05.08.2018

Н.Неженцева о нолинском поэте А.Анфилатове
Дата: 04.08.2018

Из истории Ботылей и Вятского края
Дата: 29.07.2018

Соседи
Муниципальное образование Нолинский район Кировской области
НКО Фонд
Сельская новь
Нолинский краеведческий музей
Нолинская централизованная библиотечная система
Интересные сайты
Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...» РуАН – Русское Агентство Новостей Новости Русского Мира Новости «Три тройки»
Поиск
Статистика
Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, ... 11, 12
 

ВОТ МОЙ ДОМ РОДНОЙ

Родом я из крестьян, из деревни. Род мой и сам я не с отца начинался и даже не с деда, не с прадеда..., а с лапотной России, которая вся была крестьянская. И потому, наверное, так волнует меня запах навоза, и потому так волнует всё то, что происходит сейчас в деревне, в моей вятской деревне. Раньше, до времени перестройки, я выписывал до полутора десятков газет и журналов, по статьям и репортажам в которых следил за жизнью деревни, её проблемах, и искренне радовался за её успехи. Будучи в отпуске, приятно было видеть новую улицу или добротный скотный двор, лесопилку, водопровод, что мои земляки одеваются в одежды не менее модные и едят не из деревянных мисок деревянными ложками...

"Вот моя деревня, вот мой дом родной!" - простые, но великие слова, смысл которых понимает только городской житель, родившийся и проживавший когда-то в деревне. Моих родных домов давно уже нет: ерёминский дом деда перестроен новыми хозяевами, от денисятского осталось лишь небольшое углубление в земле, и место это я с трепетом посещал при каждой поездке в родные края. В памяти моей эти дома остались навечно.



Крайний слева - дом деда Семёна Александровича

Дом деда в Ерёмино был в нижней центральной улице. Изба - в четыре окна на улицу и два - в огород, где буйно разрослись сирень и малина, воспетые в русских песнях и почитаемые моими старичками. Дом, в котором я прожил почти десять лет, особых отличий от других деревенских домов не имел. Тысячелетний опыт жизни в суровом северном крае в обустройстве жилища выработал определённый штамп. Стены избы, выложенные из сухих еловых брёвен в обло, то есть с остатком концов брёвен, на прокладках из сухого мха, и гладко обструганные внутри, никогда не промерзали. Ежегодно перед Пасхой стены оклеивались газетами "Социалистическое земледелие", очевидно, самой массовой газетой для колхозника. Русская печь занимала большую часть избы. Под потолком на добрую четверть свободного пространства устроены полати. Обширные сени с клетью, в которой хранилось в сундуках имущество крестьянина, составляли одно целое с жилым помещением. Все строения: изба, амбар, хлевы, сеновалы, погреба, двор, - всё накрыто одной общей крышей, что позволяло в непогоду и зимнюю стужу не выходить наружу, жить автономно. Не так давно современные архитекторы уготовили сельским жителям агрогородки с их многоэтажками. Ну, как не пожалеешь тех крестьян! Ну-ка, с третьего этажа прыгни в хлев! А наш вятский крестьянин может прямо с полатей, и - к своей Бурёнушке!

Глухие широкие ворота позволяли с возом сена въехать прямо во двор. Все двери, ворота открывались только внутрь, поэтому сугробы снега после обильного снегопада или затяжной пурги не затрудняли выход из жилища. Для варки поила скотине позади двора была построена теплушка с большим котлом, где тётя вываривала и выпаривала рубахи и порты из-за отсутствия мыла в щёлоке. Позади двора были ещё широкие ворота для вывоза в огород навоза. С огорода на сеновал сооружён бревенчатый настил - взвоз, по которому на сеновал доставляли сено и солому.

В стороне от всех строений среди черёмух и хмеля приютилась наша баня. Банька была по-чёрному, то есть без трубы. Сердцем её была печь каменка - источник банного жара, в которую вмазан большой котёл. Каменка сверху завалена камнями, кирпичами, кусками железа. Баню топил только дед. Дым выходил наружу через отдушину в потолке и дверь. Когда баня истопится, дед тщательно перемешивал угли, чтобы не осталось мельчайшей головёшки. После полного сгорания остатков топлива дед давал бане выстояться, закрывал отдушину, и тепло от каменки начинало прогревать стены, скамейки, полок.

По субботам мылись все. Первыми шли дед с бабкой и я. Дед открывал настежь дверь, плескал на каменку ковш воды, чтобы с паром улетели остатки угарного газа, после чего входили мы. Сухой жаркий воздух приятно охватывал. Окатив сильно нагревшийся полок холодной водой, я влезал на него погреться. Я не любил париться и не люблю до сих пор, хотя понимаю всю пользу этой народной лечебной процедуры. И дед не смог приучить меня париться. Но позднее, после выезда из шахты я позволял себе 1О-15 минут прогреться в 110-и градусном сухом пару, после чего принимал холодный душ.

Дед, большой любитель попариться, надев на голову шапку, забирался с веником на полок, предварительно на каменку поддав ковш - два воды. Горячий пар с рёвом взлетал над раскалённой грудой камней, с шумом ударял в потолочины и обжигающим веером, расширяясь и снижаясь до полу, заполнял баню. Пар обдавал нестерпимым жаром, от которого я спасался на полу. Дед, исхлестав себя до изнеможения, сваливался с полка и блаженно растягивался на скамейке. Я первым уходил из бани, после приходила бабушка. Но дед задерживался ещё попариться, и иной раз меня посылали за ним.

В нашу баню приходила мыться и вся семья дяди Коли. У дяди была баня, но по- белому, без закопчёных стен и потолка. Но любили они нашу баньку. Будучи в отпусках, я бывал в их бане, и мне она тоже не нравилась. Хорошая баня, чистая, аккуратная, но какая-то "холодная", неприветливая, жар в ней только тогда, пока плещешь на каменку воду. В отличие от неё наша баня по-чёрному - сказочнее, романтичнее, уютнее.

После бани на стол ставили большой самовар с чайником на конфорке и пили чай. Не помню случая, чтобы после бани пили что-то горячительное типа водки. В советское время мы пили настоящий чай, пусть не индийский и не цейлонский, но на пачке, в которую что-то упаковано, было написано "Чай". А кто знает выражение: "Фамильный чай"? Его я слышал, когда в дом приходил какой-то праздник или гости. Бабушка произносила его: "Фамельный". Для меня это слово было загадкой. Я понимал, что на пачке должна быть чья-то фамилия, но на этикетке её не находил. Лишь много позднее узнал, что в старой России производитель чая указывал свою фамилию. Это, как правило, были лучшие сорта чая, упакованные в серебряную фольгу. Производители низкосортного чая такой привилегии не имели. В советское время вместо фамилии на этикетке обозначалась только чаеразвесочная фабрика, но для бабушки этот чай был по-прежнему фамильным. Я не помню вкус и аромат этого "фамельного" чая, но как будто сегодня помню морковный и фруктово-ягодный. Не понимаю, почему мои старички готовили этот напиток из сушёной моркови. Куда приятнее и полезнее липовый или сборный из листьев смородины, малины, земляники, иван-чая, тем более, под окном росла огромная липа, которая во время цветения гудела от пчёл, и её медовый запах чувствовался за десятки метров. А фруктово-ягодный чай покупали в магазине, он был очень дешёвым, и мне нравилось его есть просто так, сухим.

Растоплял самовар только дед. Он ставил самовар на табуретку, вкладывал внутрь бумагу, несколько щепочек, сверху древесный уголь, ставил Г-образную трубу, короткий конец которой вставлялся в отдушину дымохода печи. Ни одна печь не сооружалась без этого отверстия, ибо русский человек во всём мире известен "чаехлёбом", а житель нашего северного края не мог обходиться без самовара, у которого можно погреться и поговорить. А как кипящий самовар, тоненько насвистывая, навевает на душу умиротворение и покой!

Дед понимал вкус чая, и чаепитие было всегда каким-то ритуалом. Дед и заваривал чай сам, бабушка никогда не вмешивалась в эту процедуру. Делал он это по всем правилам: дважды ополаскивал кипятком из самовара фарфоровый чайник, сыпал туда чай, заливал кипятком и ставил на конфорку вскипевшего самовара. Я помню этот огромный никелированный самовар, на котором красовалось с десяток медалей, очевидно, завоёванных на выставках фирмой, изготовившей этот чудо - прибор. Никелированный бок самовара отражал кривой шкаф с посудой, горбатую печь, мое лицо... Я любил перед ним корчить рожи, двойник в самоварном зеркале тоже кривлялся. Самовар устанавливался на краю стола, на противоположном краю было место деда, которое никто не занимал, все остальные члены семьи или гости располагались по краям вдоль стола. Чай пили с мёдом или сахаром. Мёд наливался в старинную стеклянную сахарницу, похожую на хрустальную. Сахар в те времена продавался большими кусками, крепкими, как гранит, и дед специальными щипцами - кусачками колол его на маленькие кусочки. Кто-то сахар клал в кружку, кто-то предпочитал вприкуску. Я же любил лизать это лакомство, и кусочка, выделенного мне, хватало на вечер. У каждого члена семьи была своя кружка. Деду принадлежала фарфоровая с толстыми стенками, которые долго сохраняли температуру, помню на ней рисунок с летящими птицами. У меня же была маленькая, с золотистой каёмочкой. Я чай не особенно и любил, для меня был важнее сахар. Чай пили из блюдечек. Наливали не спеша. Бабушка обеими руками, по беличьи, тянет ко рту кусочек сахара и мусолит беззубым ртом, дед, любитель всегда самого горячего, слегка дует на блюдце с дымящимся кипятком и прихлебывает большими редкими глотками, тетя Нюра, опершись локтем на стол, держит блюдце на пальцах руки и как-то картинно припадает к нему вытянутыми губами, причмокивая и наслаждаясь процедурой. Напившись, я, по примеру деда, ставлю кружку в блюдечко вверх донышком.

Чай не пили утром, ибо чаепитие - это целая процедура, и крестьянину не позволяло время даже зимой на его утреннее приготовление. Но в зимние длинные вечера в свете семилинейной лампы, собравшись всей семьёй, да если ещё приходили дядя Коля с семьёй, можно было выпить весь ведёрный самовар. Случайно зашедший кто-то не уходил от нас, не выпив чашку - другую. За чаем велись неторопливые разговоры, обсуждались свои собственные крестьянские и колхозные проблемы.

Русская печь... Нет в русской деревне прочнее и долговечнее русской печи. Порой при перестройке избы полностью заменяются все элементы избы, только печь остаётся нетронутой. И нет очага, который бы держал тепло дольше, чем русская печь. Она очень быстро нагревалась, но и тепло отдавала целые сутки. Горячие кирпичи печи создавали мягкое, глубокое тепло. Пришёл с морозу, надо согреться - быстрей спиной к печке! А если простудишься - тоже на печку! В печи жарили, варили пищу для себя, в печи готовили варево и для скотины, которое в больших ведерных чугунах вкатывали с помощью ухвата на катках. Сейчас я живу в своём доме. И печь у нас замечательная, хорошо обогревает все помещения, и в хате от её тепла уютно, и устроена хорошая лежанка (печь клал настоящий мастер), но всё-таки - это не русская печь. Всё, что связано с детством, мы склонны идеализировать. И это понятно. Но вкус каши или супа, сваренных в русской печи, был каким-то особенным. А топлёное молоко с подрумянившейся пенкой оставило в моей памяти незабываемый вкус и аромат. А как я любил картошку, печённую бабушкой в нашей печи, когда отправляешь её в рот, рассыпчатую, горячую, обжигаясь и запивая молоком!

Меня всегда тянуло к огню, когда бабушка топила печь. Интересно смотреть на красноватое пламя, на дым, ровной струёй, тянувшийся в трубу. Но если бабушка печёт лепёшки или блины, от шестка меня было трудно отогнать.

Печь растапливали бабушка или тётя Нюра. Поленья в печь посылались на хлебной лопате, где выкладывалась клетка, то есть поленья посреди печи располагаются высоко штабелем до самого свода. На лопате же после укладки поленьев под них подсовывали лучину с кусочком бумаги или бересты. Утром, чуть свет, бабушка задувала печь. Яркое пламя гудело и рвалось из печи… Сполохи из печи играли на замёрзшем окне. Потом бабушка кочергой раскатывала почерневшие пылающие головёшки по всему поду, чтобы каждый уголок печи прокалился.

В избе пахнет кислым, дрожжами, хлебным духом - бабушка готовится печь хлеб, настоящий, ржаной. Тесто буйно всходит, переваливается шапкой через края квашонки, ползет ноздрястое, пузыристое толстой шубой по ее стенкам. Бабушка охает-ахает, - чуть не упустила! Потом она воюет с ним: месит в квашонке, на доске мнет, раскатывает, вертит, закручивает, потом отщипывает мякишок, пожует задумчиво, удалось ли оно. Прожарив печь как следует, бабушка загребает оставшиеся угольки в загнеток, чистит помелом под и начинает на большой деревянной лопате сажать большие хлебы, после чего плотно закрывает чело печи заслонкой, замечая время на ходиках, когда вынуть их. Из тёмного, прикрытого заслонкой зева печи, исходят потоки горячего воздуха. А какой дух идёт от горячего ржаного хлеба! Когда печётся хлеб, изба наполняется запахами муки, дрожжей, свежего хлеба и сытостью. Когда бабушка ”вынала” хлеб из печи, запах его, дурманящий, пьянящий заполнял не только весь дом с его кладовками, сенями, двором, но и выплёскивался в огород, на улицу, в сад. Вся улица пахла печёным хлебом, ничего равного этому запаху, какому-то особенному, в мире не было. А какой хлеб! Пышный, ноздреватый! Прижмёшь его кулаком к столу, а он – кверху! Но такой хлеб бабушка пекла только осенью, со свежего урожая. Кажется, в дом приходил праздник, и от того было хорошо и легко. Тихая добрая наша печь, сколько же хлебов поднявшая за свой век, скольких же людей потешившая своим теплом!

Сегодня бабушка печет картофельные шанешки. Раскатанные сочни теста величиной с чайное блюдечко бабушка защипывает по краям и заливает раствором толченой картошки с молоком и яйцами. Тягостно время, когда шанешки появятся на столе. И вот первые шанешки-ватрушечки золотисто сияющие, зарумяненные, выкатились из печи, источая дразнящие ароматы. Но бабушка накрывает их на столе полотенцем, чтобы они некоторое время отдохнули, отошли от печного жара. Моя душа не выдерживает сытного духа, а бабушка - моего тоскливого взгляда, и вскоре я уплетаю с молоком картофельные шаньги одну за другой.

А как тепло, уютно на печи! Зимними длинными вечерами мы все забирались на печь, сумерничали. Спать рано, света электрического не было, а жечь лампу крестьянину было накладно, экономили керосин. И тогда выручала печка. Обсудив все дела, дед принимался за рассказы. Все вятские мужики были хорошими плотниками. Считалось позором, если мужик не умеет рубить угол в лапу или обло, делать сани, насаживать топор, гнуть дуги... Всякий вятский крестьянин был мастером на все руки: и пахал, и скот выращивал, верёвки вил, полотна ткал, шкуры выделывал, обувь из них и конскую сбрую шил (чеботарил, шорничал), шерсть бил и валенки катал, столы, лавки и сундуки сам изготавливал, ножи, обручи и ободья ковал, – всего не перечесть. Чтобы заработать средства для уплаты податей и налогов, завести сапоги, купить серпы, литовки, сатину на рубахи и поддерживать своё хозяйство, наши предки уходили в отхожие промыслы и работали на стороне лесорубами, землекопами, плотниками. Те, кто был посмекалистей, порасторопней, обеспечив себя, ездили на ярмарки даже в далёкие края вплоть до Нижнего Новгорода или Казани.

Говоря о сатине на рубахи, дед рассказывал, что даже более в справных семьях рубахи шили холщовые, только передок, что на виду, вшивался сатиновый. Помню, что и у него была такая комбинированная рубаха. Сапоги же носили только по праздникам. И то, если шли в церковь в Ситьму, то топали босиком, сапоги несли на плече и надевали только перед селом в Ситьминском логу. Обычной же обувью были лапти. Помню, как деду понравились чуни (шахтёрские полусапоги), которые послала из Прокопьевска тётя Лида, как он не раз восхищался их прочностью и удобством, когда нога в любую непогоду и слякоть сухая.

У нас было маленькое Евангелие карманного типа. Так дедушка повесил его на гвоздик в уборной для определенных нужд, хотя бабушка и ругала его за это. Бабушка была наиболее религиозная, но не фанатично. Прежде, чем сесть за стол, всегда перекрестится и произнесет: "Господи, благослови",- без восклицательного знака, а просто, как бы по привычке. Молитв она знала много и меня учила. Но, видимо, успехи мои были не блестящие, и она стала стимулировать мое радение к молитвам - за каждую выученную молитву давала стакан меда. С таким стимулом я вызубрил больше десятка молитв. Их нужно было именно вызубрить, выучить нельзя, так как это был какой-то набор слов и предложений: "Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя твое, да придет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный даж нам днесь..." Я ничего не понимал, но если что-то спрашивал у бабушки, она отвечала:

- Вырастешь - поймешь. Но учи. Бог все видит.
- Ба, а почему имя твое, а не твоё? Бог не грамотный?

Она понимала смысл молитв еще меньше, чем я. Бабушка знала молитву просто как стихотворение, и, естественно, вопросы мои оставались без ответа. Она не навязывала религиозное понимание, она и не внушала мне страх Божий. Да я и не верил в это. Когда она заставляла учить молитвы, я не пытался ослушаться, чтобы не огорчать мою милую бабушку. Она говорила, что у меня постоянно за правым плечом стоит ангел, а за левым - лукавый, то есть бес, чёрт, дьявол. И что бы я ни делал, ангел и лукавый стараются, чтобы было по- ихнему. Надо всегда творить людям добро, тогда ангел будет доволен и радоваться за меня, а чёрту в это время будет плохо. А если я буду поступать нехорошо, даже плохо учиться или не слушаться старших, огорчать, то чёрт будет радоваться, злорадствовать, хихикать, а ангел - плакать и огорчаться.

Усаживаясь за стол, бабушка произносила своё обращение к Богу, дед же садился молча. Завтракали не всегда вместе: тётя торопилась на службу, я летом - на работу, а зимой - в школу. Но ужинали всегда вместе, одним застольем. Во главе стола сидел дед, никто не занимал его место, по бокам - все остальные: мы с бабушкой - у окна, тётя – напротив нас, она и подавала на стол. Тетушка нарезала хлеб, прижав к груди ребро круглого каравая, рушила на мелкие ломти и укладывала ласково горушкой. Порядок таков, что только дед имел право брать первый кусок хлеба и зачерпнуть из общей миски первую ложку супа. Если я первый хватался за хлеб или тянулся с ложкой, дед без предупреждения бил меня своей ложкой по лбу. Правда, такое было всего несколько раз, да и то не так уже больно, потому что ложка была деревянная, и дед делал это больше для порядка. Но мне было стыдно, и я, надувшись, ни на кого не смотрел. Бабушка принималась ругать деда, на что тот отвечал:

- Молчи, старуха! Он не маленький, понимать должон.

Я и так понимал - дед в доме главный, и такой порядок в семье был установлен издревле, может быть, ещё дедушкиным дедом, и нарушать его нельзя. Если в миске есть кусочки мяса, то, похлебав сначала бульон, дед, стукнув ложкой по краю миски, разрешал есть мясо. Пожалуй, строгость за столом на этом и заканчивалась. Во время ужина велись неторопливые разговоры, обсуждения каких-то событий, колхозных дел. Покушав, я мог вылезти из-за стола в любое время, не дожидаясь общего окончания трапезы. Кто-то зашедший с улицы или остановившийся под окном для разговора, обязательно с нескрываемым радушием приглашался за стол, что было обычным явлением в нашей семье.

Дед любил горячую пищу и был недоволен остывшей, заставлял подогревать, если топилась печь, или на примусе. Я старался подражать деду, но бабушка мне не подогревала. Если в адрес деда она ещё ворчала, то на мои претензии она не обращала никакого внимания. Привычка к горячей пище осталась во мне до сих пор: суп только кипящий, чай перед заливанием в кружку должен бурлить, пирожки или булочки прямо из духовки - с пылу - с жару, печёную картошку такую, чтоб еле удерживать в ладонях. Но молоко, простоквашу - только из холодильника.

Дед приучил меня есть сырое мясо - солонину и мороженное, наструганное длинными тонкими ломтиками, а также, сырую рыбу, что я зачастую делал прямо на рыбалке, еще трепыхавшегося гольяна бросал в рот, предварительно выпустив кишки. Тётя Нюра осуждала деда, когда тот предлагал мне сырое мясо, угрожала разными напастями и называла нас с дедом самоедами (так раньше в России называли северные народы, отожествляя их с туземцами, дикарями). Ожидая мой приезд на каникулы, дед для меня специально оставлял в погребе на снегу несколько кусков солёного мяса. В общем, дед понимал меня, и мы были друзьями!

Наш дом был заполнен старинными вещами. Зачем деду нужно было сохранять старую соху, когда огород пахали настоящими железными плугами, в избытке обеспеченными колхоз? Но, видимо, жалко старику расстаться с вещью, напоминавшую более молодые годы. А вот безменом бабушка иногда пользовалась, что-то взвешивала. Безмен - это старинные рычажные весы, на одном конце металлической круглой рейки за крюк подвешивался груз в мешке или сумке, на другом закреплён контргруз в виде многогранника. Безмен на ремне подвешивался на гвоздь к матице потолка. При взвешивании бабушка одной рукой придерживала груз, другой, придерживая контргруз, делала полувращательные движения им, тем самым сдвигая рейку по ремню, уравновешивала плечи безмена. Бабушка была безграмотная, и этот старинный прибор был изготовлен для таких, как она, без цифр, вместо которых на рейке выбиты маленькие точки - углубления от одной до шести в разных вариациях: в линию, треугольником, квадратом... Исчисления производились в фунтах. Фунт равен 4ОО-м граммам, пуд равен 4О - а фунтам.

И кросна - ткацкий станок, у бабушки периодически был в деле. Вся одежда крестьян была домотканая, из льна. Из холста половики, постели, мешки, полотно для рубах, полотенец, - всё изготовлялось на дому, на своём деревянном стане бабушкиными руками.

Длинный путь лён проходил от поля до полотна: теребили лён, расстилали его, сушили, мяли на мялке, трепали, чесали... И вот бабушка усаживалась за прялку, закрепив пучок кудели спеленатой, словно куколку. Одной рукой она дёргала волокно, другой - крутила веретено, поплёвывая на пальцы, закручивающие нитку. Если вечером я не спал, то сидел рядышком с ней, она что-то рассказывала или учила меня молитвам, а иногда напевала какие-то старинные песни, которые после нее позднее я никогда не слышал. Иногда за прялку садилась и тётушка. Склонив голову, приятным голосом заводила одну из любимых песен:

В низенькой светёлке огонёк горит.
Молодая пряха у окна сидит...

Иногда песню о молодой красивой пряхе, о незатейливой судьбе крестьянской девушки поддерживала и бабушка...

Не могу подробно вспомнить всю технологию и названия операций по превращению нитки в полотно, но помню такие термины, как пасма, чисменки, моты, - это меры пряжи на разных стадиях подготовки к тканию. Стан собирали зимой в прихожей перед печью, и он занимал половину кухоньки - прихожей. Установив кросна, бабушка с тётей наматывали пряжу на деревянный вал станка, продёргивали нити через нитченку и бёрда, и эту основу натягивали туго, как струну, привязав к нитченкам подножки. В челноке устанавливалась цевка, трубочка из прессованной бумаги, с намотанной нитью.

И началась работа. Бабушка лёгким движением руки кидает челнок, который проскакивает между нитками основы, работает подножками и резким движением бёрд уплотняет нити. Колотится стан - вершок за вершком, аршин за аршином (такими мерами пользовалась бабушка) наворачивается холст на барабан прошвы. Периодическое хлопание бёрд слышно даже на улице. Но к этому шуму привыкаешь и не обращаешь внимания.

Вытканный холст серого невзрачного цвета расстилали в саду на снегу, выбеливали. Бабушка категорически наказывала мне, чтобы не смел заходить на такие "дорожки" по снегу, иначе замёрзший холст поломается. Летом холст сматывали гармошкой, макали в речку и вновь расстилали по траве, сушили. И вот холст стал мягким и белым, готовым к шитью.

Лён... Дед рассказывал, что раньше (конечно же, до коллективизации) в наших краях лён был одной из самых распространённых культур и давал высокие урожаи. Дед даже показывал место в полях, где Тимшины сеяли его. Но с образованием колхозов и командно-распорядительной системы, когда власть указывала что сеять, когда и сколько, льноводство угробили, и колхоз выделял под лён площадь всего в несколько десятков гектар.

Не знаю, откуда в доме было постное льняное масло, как оно приобреталось, но четвертную бутыль, стоящую в амбаре, помню. Я сейчас забыл вкус льняного масла, но этот продукт для меня был лакомством. Густое, тёмно-золотистое, вкусное само по себе, масло было очень душистым и оттого вкусным сверх всякой меры. Бабушка наливала его в блюдце, и я макал куском хлеба, или же поливала картошку, которая становилась золотой, жёлтой- жёлтой и безумно вкусной.

Мои девяностолетние старички не запали в памяти больными, немощными, страдальцами в жизни. Я не помню их, стонавшими от боли и валявшимися в постели, жалуясь на болезни. Только помню, как иногда дед влезал на печь, чтобы "прокалить поясницу". Работа для крестьянина - это один из способов не заболеть и не умереть, бездействие сгубило бы стариков. Зимой ещё можно полежать, но в летнее время с самого раннего утра и до позднего вечера на ногах. Бабушка чуть свет слазила с полатей и принималась за хозяйственные дела: топила печь, готовила пищу, доила корову, поила скот и выгоняла за ворота... Дед вставал позднее, уходил в ограду и тоже принимался за свои дела.

До середины 50-х годов трудодень колхозника равнялся нулю. Эта круглая пустая цифра привела крестьянина к единственному выводу - руками и зубами держаться за свой огород, который был единственным кормильцем.

Наступали весенние огородные работы. Вручную лопатой копали только в саду, где выращивались овощи: лук, чеснок, морковь, огурцы... Основной огород пахали лошадкой. Дед держал плуг, я водил за уздечку лошадь. Лошадь хорошо знает свои обязанности - не выходить из борозды, но из-за короткой полосы (всего-то от межи до межи метров пятьдесят), когда необходимы только обратные развороты, да чтоб лошадь не потоптала соседний огород, требовалось идти впереди её, ведя за повод. Мне сейчас трудно представить деда за рукоятками плуга, но этот старик всё-таки удерживал снаряд в земле, на краях борозды мог выворачивать его из земли и, приподняв, заносить в сторону, чтобы ехать обратно. Был же порох у моего деда!

За плугом в борозде был праздник у скворцов, галок, ворон, которые хватали червей, вывернутых и порезанных плугом. Шагая впереди лошади, внимательно осматриваю борозду и я - вдруг мелькнет прошлогодняя, оставшаяся в земле, картофелина. Прозимовавшая в земле и не сгнившая, она особенно вкусна сырой и даже сладкая. После вспашки - боронить. Чаще всего эту работу дед поручал мне. Огород был чистым, борона не забивалась, не требовалось часто останавливать лошадь и переворачивать борону для её чистки.

Дед готовится сеять. На шею через плечо вешает лукошко с зерном, набирает в горсть пшеницу, делает шаг вперёд и резким взмахом выбрасывает зерно вперёд и чуть влево. Зёрна бьются об лукошко и веером рассыпаются под ногами. И так шаг за шагом, взмах руки за взмахом - засеяна полоска земли до межи. Дед идёт спокойно с удивительной размеренностью шага. Сейчас такое можно увидеть только в старом кино. И когда я вижу такого сеятеля, вспоминаю своего незабвенного деда - крестьянина и наш огород.

В конце лета в уборке участвовали все, кроме деда. Жали серпами. Бабушка давала и мне задание - столько-то нажать снопов. Сейчас не помню, сколько именно, но величайшего детского чувства "неохота" не было, так как в этот день я освобождался от колхозной работы. Бригадиру бабушка так и заявляла, что надо дома помочь. С серпом в руках среди огорода и я. Бабушка наказывает:

- Не порежься только, кистью сжимай соломинки вот так, а серп на себя дёргай, да пониже, пониже срезай хлебушко!

Бабушка уже приготовила сноп ржаной соломы для связывания моих снопов. Сейчас я навряд ли смогу сделать вязку-поясок из соломы, забыл приём. Но тогда что-то получалось, хотя снопы мои были не очень тугими, плотными, и после меня бабушка или тётя их перевязывали. Они же ставили снопы в бабки или суслоны. Бабка ставилась из четырёх снопов, а суслон - из десяти. Сначала ставили первый сноп, к нему приставляли с боков четыре, между ними ещё четыре и все девять сверху прикрывали десятым, "шляпой". Четырёх-пяти солнечных дней было достаточно, чтобы снопы в суслонах выстоялись, дозрели. Затем здесь же, в огороде, снопы складывали в копну, а после обмолота колхозного урожая свозили на гумно к молотилке.

Серпами сжинались некоторые участки и колхозных полей. Поля, уставленные такими суслонами и бабками, смотрелись очень красиво. Такого сельского пейзажа сейчас уже не увидишь, когда все поля убирает техника.

Завтра бабушка из свежего урожая собирается печь оладьи. Я ещё сплю и вижу сон, как вдруг мои ноздри начинает щекотать что-то вкусное, приятное. Потрескивают дрова в печи, но эти весёлые звуки перебивают другие - шипящее на сковороде масло. Кубарем скатываюсь с полатей, не умываясь, быстрей к шестку, где бабушка заливает в сковороду тесто. Пока бабушка печёт, стою рядом с ней, заранее согревая нутро оладьей и радуя душу. В голове только одна нехорошая мысль: "Хотя б оладышки поломались, и тогда бабушка отдаст их мне. А иначе придётся ждать, когда бабушка напечёт полную тарелку". Ну, зачем же ждать этого, почему же у всех взрослых такая манера? Не всё ли равно когда есть? А тут, жди! И я жду у шестка печи, стараюсь помочь бабушке, подаю ей сковородник или крылышко для смазывания сковороды, хотя этим я больше мешаю, чем помогаю. Сковородник у бабушки всегда под рукой, берёт его, не глядя. Наконец-то моё ожидание вознаграждается полной тарелкой горячих оладий, и бабушка даёт команду: "За стол!"

Картошка, картошка! Как не вспомнить о ней, уходя в детство, в деревенскую жизнь! Самая главная культура в огороде - картошка. Под неё отводили лучшую унавоженную землю. Соблюдая севооборот, но очень редко, в исключительных случаях, мы садили картошку и на глинистом угоре. Но и здесь она росла неплохо, не обижала своим урожаем. Садили под плуг. Дед за рукоятками плуга, я - за поводом уздечки лошади, а все остальные: тетя Нюра, Александра Викуловна, Зоя, - рассосредоточившись вдоль борозды, раскладывали в землю заранее нарезанные картофелины росточками вверх.

Появившиеся, едва вылупившиеся из земли, всходы первым, конечно же, замечал я и торжественно объявлял об этом родным. Дед к сообщению относился равнодушно, а бабушка радовалась. А может быть, она просто подгрывала радости внука? Но, как бы то не было, появление первых всходов картошки было маленьким событием в семье.

Наконец, настало время уборки. Дед за неделю до копки скашивает ботву, развешивая её по жердям огороженного сада для просушки, наверное, на корм скоту. Ботва мощная, каждая плеть с палец толщиной, а значит, и в земле клубни - не мелочь. Начинали копать в определённый день, согласованный в семье, когда от работы свободна и тётя Нюра. Думаю, что это было в воскресенье, когда и мне не нужно идти в школу. И вот жёлтые, белые, розовые картошки рассыпались по огороду. Пусть подсыхают, радуются белому свету, скоро опять опустятся в темноту, в сусеки подполья!

Все довольнёхоньки - хороший урожай! Только бабушка сокрушается и изредка ворчит, недовольна, ей кажется, что и мелковата картошка, и в гнезде-то маловато, поругивает деда, что назёму пожалел сюда. Позднее, когда просохшая во дворе под крышей, перебранная по сортности (эта - на семена, эта - на еду, эта мелочь - скоту) картошечка будет заложена на хранение, бабушка скажет:

- Баска ноне картошка выросла. Авось, и хватит на зиму.

Не было тогда голландской или ещё какой-то технологии, никто не читал о возделывании картофеля в литературе, никакого понятия о сортах, а картошечка росла, да ещё какая! - вывернешь лопатой куст, а там десятка два, а то и больше величиной с дедушкину кружку. Из сортов знали только "Американку", отличавшуюся своим внешним видом (длинненькая и розоватенькая) и исключительным вкусом, разломишь её, испечённую в печи и кажется, что внутри её сахар, искрятся на свету и рассыпаются крупинки, а во рту тают.

По моей просьбе бабушка закатывает в печь с десяток картошек. Кто же из нас не радовался печёной картошке в печи или костре! И вот они, обжигающие картошки, в лопнувших и завернувшихся наизнанку, одёжках, с сахарными разломами, откуда исходит самый неистовый жар и пар! Торопливо сдираешь шкурки и дуешь в ладони, жарко дышишь ртом и утираешь невольно слезы, поспешно гася пожар во рту холодным молоком!


 Дед Тимшин Семен Александрович, бабушка Агафья Семеновна, 30-е годы.
 

Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, ... 11, 12

Пользователь
Добрый день: Гость

Группа: Гости
Вы с нами: дней
Случайное фото
Случайная статья
Василий Субботин. Рассказы
Просмотров: 681

Перевозская ГЭС
Просмотров: 1520

Из истории нолинской медицины
Просмотров: 806

Новое на форуме
Обращение НКО Фонд «Возрождение» г. Нолинска
Автор: nolya66
Форум: Обовсем
Дата: 18.11.2018
Ответов: 0
Вятский фотохудожник А.М.Перевощиков
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 08.10.2018
Ответов: 1
Нелли Неженцева. Олеся и два художника
Автор: nolya66
Форум: Обовсем
Дата: 05.10.2018
Ответов: 0
Поэзия нолинчан
В середине огромной России...
Просмотров: 1441

Виктор Путинцев. Целебный яд. Басни
Просмотров: 821

Песни Дениса Блинова
Просмотров: 2817

Поговорки
Погода в Нолинске

влажность:

давл.:

ветер:

Нолинск автовокзал

При копировании и цитировании материалов с этого сайта ссылка на него обязательна! Copyright MyCorp © 2018