Понедельник, 16.07.2018, 02:30
Приветствую Вас Гость | RSS
javascript://
Меню сайта
Новые материалы
Фестиваль павославной песни в Нолинске
Дата: 12.07.2018

Белая гора, Ключи и Никольский храм
Дата: 01.07.2018

Заполнить наши книги памяти
Дата: 25.06.2018

Документы и воспоминания о периоде революции в Нолинском уезде
Дата: 01.06.2018

Александра Смирнова. Зарисовки г. Нолинска
Дата: 01.06.2018

Музыкальные произведения композитора Николая Нолинского (Скрябина)
Дата: 29.04.2018

Отец Иоанн Шерстенников - первый священник села Аркуль
Дата: 23.04.2018

Соседи
Муниципальное образование Нолинский район Кировской области
НКО Фонд
Сельская новь
Нолинский краеведческий музей
Нолинская централизованная библиотечная система
Интересные сайты
Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...» РуАН – Русское Агентство Новостей Новости Русского Мира Новости «Три тройки»
Поиск
Статистика
Стр. 1, 2, 3, 4 ...  16, 17, 18

ЗА ПОРОГОМ
 
За порогом избы и детского сада мир был ещё более удивительным и разнообразным: небо и солнце, деревья, цветы, трава, снег - всего не перечесть. А главное – ребятня: одногодки и постарше.,

Я тянулся к ним, но и одиночество меня не томило. Оно заполнялось рассматриванием прозрачной воды в ручье за нашим огородом: сквозь неё были хорошо видны колеблющиеся очертанья камешков и срываемые потоком песчинки, было любопытно пробовать на вкус красивые лепестки росших около лесного ручья колокольчиков, листья липы и заячьей кисленки.

Но в компании ребят было всё-таки интереснее. Одно дело идти в лес или на реку одному, совсем другое – вдвоём или шумной ватагой. Тут можно многое узнать, многому научиться: например, превращать еловую серу в ароматную жвачку, делать из полых стволов гиглей (так называли у нас в деревне один из сортов зонтиковых растений) брызгалки, водяной струёй из которых мы поливали друг друга. Весёлая забава. Особенно весело было неожиданно окатывать водой девчонок: визгу – хоть отбавляй!

В ребячьей компании приобщился я и к искусству мастерить свистульки и дудки из трубок тех же гиглей и даже ивовых палочек, древесина из которых извлекалась методом обстукивания, выталкивания и вытягивания. Несколько дней «музыкальных конкурсов»: кто кого пересвистит или передудит – сменялись днями увлечения стрельбой из луков: состязались, у кого стрела улетит выше или дальше. Удачи сопровождались общим ликованием.
Были периоды повального увлечения игрой в чикало-бегало (лапту).

Когда появлялись девочки, играли в «прятки», «салки», «ниточку-иголочку», «в нашем полку прибыло». Последняя игра мне особенно нравилась. Мы делились на два равных «полка», шеренгами становились лицом друг к другу на расстояние короткого разбега, растягивались цепочкой в стороны, крепко держась за руки. По очереди с каждой стороны кто-то один разбегался и старался прорвать цепь «противника». Если это удавалось, он уводил в свой «полк» «пленника», и «однополчане» удальца хором кричали: «В нашем полку прибыло, прибыло!»  Если прорыв не удавался, кричали о прибыли, не допустившие прорыва. Быстроту, ловкость, силу рук, сообразительность, коллективизм – много хорошего развивала в нас эта игра!

Силы и смелости требовали качели, укреплённые между берёзами на краю оврага, разделявшего деревню на две неравные части. Парни повзрослее раскачивались на них так, что в верхней точке оказывались вниз головой. У меня дух захватывало, когда, стоя лицом к лицу на ступеньке качелей и вцепившись руками в берёзовые боковые жерди, мы с приятелем, поочерёдно сгибая и распрямляя ноги, раскачивались так, что качели на какой-то миг замирали в горизонтальном положении; далеко подо мной было дно оврага, и я успевал разглядеть головы и плечи людей на его дне.

Праздником воспринималось общее купание в омуте Лебёдки, ниже переката, покрытого мелким разноцветным камешником.
 
Омут и перекат на реке Лебедке близ Дворинки. (Фото Г.И.Лучинина, 2016 г.)

Этот перекат переходили босиком и переезжали на телегах и тарантасах, когда направлялись в Лебяжье. Омут был с песчаным дном и ямой, скрывавшей с головой даже взрослых. Мальчики и девочки четырёх и пяти лет купались вместе, ничуть не стесняясь своей наготы. Здесь удобно было учиться плавать и нырять.

Зайдя по пояс в воду и понаблюдав за умеющими плавать, я однажды набрал полный рот воздуха, лёг животом на воду и принялся молотить ногами и руками. Почувствовал: продвигаюсь немного вдоль берега, не задевая дно! Плыву-у-у! Встаю на дно. Ложусь на спину, шевелю ногами, гребу руками – снова плыву! На спине плыть понравилось больше! Моей радости не было предела. Должно быть, наши гены не забыли: вода – их родная стихия.

Не потому ли, когда шёл дождь, мы, простоволосые и босые, выбегали под него, прыгали по мокрой траве и лужам и кричали:

 
Дождик, дождик, - пуще!
Дам тебе гущи,
Хлеба каравай,
Хоть весь день поливай!

Радостно встречала деревенская ребятня также первый снег, первый надёжный покров земли ослепительно чистым пушистым одеялом. Мы вывозили к оврагу всё, на чём можно было катиться по его склонам, и горохом сыпались вниз: кто на салазках, кто на доске-ледянке, кто на лыжах, а кто в лубне – кадушке из липовой коры. Задача была ни с кем не столкнуться и постараться выкатиться как можно выше на противоположный склон, чтобы меньше тащить своё имущество до вершины противоположной стороны, с которой - опять вниз. Приключений здесь было множество, особенно с теми, кто катался в лубяных коробах. Скользили   они хорошо, но ими было трудно управлять, они вращались, запинались, а, запнувшись, опрокидывались и вываливали ездока на снег.

Я катался на тяжёлой доске-ледянке с седушкой. Управлять ею было тоже непросто - возвращался домой, еле волоча ноги, мокрый от пота. Таким же, только без синяков, возвращался домой и после прогулок на еловых лыжах по огороду, задворкам и склонам разделявшего деревню оврага. Широкие лыжи не проваливались даже в свежем снегу. Шагал на них, куда хотел. Но легко скользилось под уклон, а обратно – словно гири на ногах.

После одной из дальних прогулок вернулся обессиленный, сел на крыльцо, подняться с которого и войти в избу помогла бабушка. Лыжный спорт – не шутка!

Не шутка и конный спорт. Мальчишкам в летнюю пору доверялось купать и мыть колхозных лошадей. Кончив дневную работу на сенокосе или жатве, мужики распрягали четвероногих работяг. А мы уж тут как тут. Сильные руки подсаживали нас «на вершину», и мы сначала шагом, а потом рысью и даже галопом направлялись к Лебёдке. Сидеть на высокой конской хребтине было жёстко, тряско и страшно. Чтобы не свалиться, когда переходили на рысь и бег вскачь, я изо всех сил сжимал пятками бока Васьки, а руками вцеплялся в густую гриву мерина.

Заведя коней в наш купальный омут, мы соскальзывали с их спин в воду и руками плескали её на бока и шеи благодарных животных, оглаживали их ладонями. В конюшню, а это было недалеко, лошадей вели под уздцы.

Вспоминаю, как собирался дед отводить Ваську в только что построенное, сверкавшее золотом свежеобтёсанных сосновых брёвен помещение, под крышей которого размещалось двенадцать стойл. Мне показалось, что у Васьки на глазах навёрнулись слёзы, когда дед, гладя его лоб и шею, говорил ему, что ходил за ним, как за родным сыном, что неизвестно, будут ли другие так за ним ходить в колхозе и что кнута Васька не знал, а теперь, наверно, отведает.

Дед опасался напрасно. Васька никому не давался, слушался лишь деда, и тот по-прежнему ездил и работал только на нём. Хороший конь – личность. Да ещё какая!

 
ИНКО

Долгосрочных друзей-товарищей среди сверстников у меня в Дворинке не было. Помню кратковременную привязанность к меркушонскому пареньку с длинными льняными волосами и в длинной, без пояса, белой рубахе. Мы встретились с ним на взгорке за Лебёдкой. Я пришёл туда полакомиться земляникой. А он уже насобирал её почти полный берестяной бурачок. Мы разговорились. Новый знакомый сказал, что его имя Иона, попросту – Инко, и что его отец делает столы, сундуки, рамы для зеркал, футляры со всякими балясинами для больших часов. Это заинтересовало меня, и я пошёл с Ионой в  Меркушонки, куда тропкой-прямушкой через лесок было всего с полверсты.

Деревня состояла из пяти домов. Они прижимались к леску огородными задворками.

Дом моего приятеля, просторный, светлый, был заполнен верстаками, досками, брусами, полуготовыми и готовыми изделиями. Приятно пахло древесными стружками и опилками, а также столярным клеем. Посреди избы, нажимая ногой на педаль, крутил маховик  какого-то станка бородатый мужик в фартуке,  покрытом древесной пылью, как мельник мукой. В руках у него была стамеска. Он приноравливал её к вращающейся деревянной чурке и снимал с дерева тонкую стружку. Стружка кудрявилась из-под стамески, уменьшая толщину заготовки в том месте, к которому прижималась. На моих глазах рождалась фигурная ножка, какую я уже видел у готового стола, когда входил в дом, и которая поразила меня своей красотой, как и прислонённые к стене двери с узорной рельефной поверхностью – глаз не оторвать.

Хотелось не только рассматривать, но и ощупывать, гладить сказочные, идеально отшлифованные – без единой зазубринки! – пахнувшие берёзой чудеса. Они притягивали к себе, как магнит.

Вот и небо, и облака примагничивали взгляд своими чистыми, нежными, незаметно меняющимися красками. Возвращаясь домой, я смотрел на них и спрашивал себя: «Из чего это всё? Белесые стружки в доме Ионы – из дерева. А такие же белесые облака – из чего? А   голубое-голубое между ними над головой – что это? И радуга - из чего? Потрогать бы, да высоко. Не дотянуться. А потрогать хотелось. Когда пощупаешь, поймёшь многое, и спокойнее на душе: вроде бы это уже твоё, ты можешь этим распоряжаться, пользоваться.

ПАСТУШОНОК

Когда я подружился с пастушонком Саней (он был старше меня), я не успокоился, пока не узнал у него, из чего и как сделаны его дудка и махалка. Они мне очень приглянулись: всё просто, а штуки-то потрясающие! Прижмет Саня к губам горлышко бутылки, приживлённое варом к берестяному неширокому раструбу, дунет в него изо всех сил через прижатые к горлышку губы, и вылетает из другого конца дуды ни на что не похожий звук, который действует на душу – мурашки по коже. Даже упрямые коровы становятся от него послушными, - подчиняются пастуху.

Махалка ещё интереснее. Дёшево и сердито! Всего делов-то - сооруди короткий берёзовый черень да прикрепи к нему длинный просмолённый, утончающийся хлыст с распушённой кисточкой после узелка на самом конце – и готово.

Орудовать махалкой, однако, не просто. Я десять потов пролил, прежде чем научился откидывать хлыст на полную длину по прямой назад, а затем резким взмахом руки посылать рукоятку вперёд так, чтобы комель бросил за собой хлыст, и когда его кончик будет завершать свой полёт вперёд, дёргать рукоятку назад. Тогда пушок, при резкой смене в направлении движения, издаст громкий хлопок-выстрел! На коров он производил ещё более сильное впечатление, чем звук дуды.

Если утро было солнечным, хлопок махалкой по росистой траве сопровождался вспышкой маленькой радуги. Когда я это увидел, меня осенило: радуга - освещённые солнцем очень мелкие водяные капельки. И ещё понял: не знаешь, где и какое тебя ждёт открытие.

В середине лета стадо беспокоили осатаневшие оводы. Тут нам с Саней и старшим пастухом приходилось туго. Ни дуда, ни махалка не помогали - надо было бегать за коровами. Сегодня я рассуждаю: Владимир Куц стал чемпионом мира и Олимпийских игр, выработав тактику рваного бега. Он стал бы чемпионом намного раньше, если бы пастушил вместе с нами.  И нам бы легче было: «Дружно – не грузно, врозь – хоть брось!»  Так дед Афанасий не раз говорил.

КОЛХОЗ

Мудрость именно этой пословицы заставила моего деда, считавшегося середняком, вступить в колхоз и согласиться стать в нём председателем. А вот семью моей матери – семью Новосёловых, жившую в Меркушонках, признали кулацкой. У главы семьи, рассудительного, работящего мужика Михаила, было двухлошадное хозяйство и большая семья, в которой вместе с ним трудились пять сыновей-крепышей и две послушные дочери. Дочерей он выдал замуж до коллективизации, а сыновей она заставила покинуть родительский дом. Знакомые служащие из Лебяжья предупредили меркушонских Новосёловых: «Срочно уезжайте!», - и те, наскоро упаковав фанерные чемоданы самым необходимым, отправились на пристань в Лебяжье, сели на пароход, а там – поминай, как звали…

Устроились кто на Урале, кто в Сибири: Александр – в Свердловске (стал почётным рабочим на Уралмаше, о нём писали газеты), Фёдор -  в заполярных Березниках вырос до директора образцового тепличного хозяйства, которое показывали зарубежным гостям. Только младший Дмитрий не поехал далеко – угнездился в Лотовщине, деревне, процветавшей на жирных чернозёмных землях недалеко от Лебяжья, в полуверсте от села Красное. Расторопного, сообразительного новосёла приняли, оценили, выдвинули председателем колхозного правления. В конторе жилистый Дмитрий штаны не просиживал - работал в поле и на лугах вместе со всеми, показывая пример старательности и ухватки. И мужем он был что надо. Со своей высокой и статной Натальей Григорьевной подарил миру, как и его отец, «семерых по лавкам»: дочь- красавицу и шестерых богатырей - один другого лучше! Старший, Пётр,- во Время Великой Отечественной  был отобран в систему правительственной  связи (рассказывал:  видел самого  Сталина, только издалека), Александр – член экипажа боевой подводной лодки, весельчак и балагур, вылитый Тёркин, только в тельняшке; Сергей – главный лесничий Кировской области, кандидат наук, ректор научно-исследовательского  института механизации лесного хозяйства; Евгений – инженер, мостостроитель,  директор Нолинской «Сельхозтехники»; Борис – лесник, Виктор – инженер.  Горжусь ими: они – неповторимые «цветы ходячие земли», красиво расцветшие при Советской власти, предоставившей людям широкие возможности для раскрытия своих способностей.

 
 
Новосёловы: (стоят слева направо) Алексей, Александр, Дмитрий, (сидят в центре) Клавдия, Ираида, Фёдор. (Фото 1950 – х годов).
 
 
Сыновья Дмитрия Михайловича Новосёлова: (слева направо): Евгений, Александр, Пётр, Борис, Виктор, Сергей. (Фото1960 х годов).

Вот и думай о том, что сделала Советская власть с мужиками. Всё здоровое подняла в полный рост! – А хулители её были и есть до сих пор.

Отлично запомнились мне, мальчонке, слова какого-то захожего, не по-деревенски одетого человека, обращённые к моему деду, рядом с которым я стоял у нашего колодца:

 - «Молот, серп» переверни сзаду наперёд – получится «престолом». Престолом всё кончится!

Дед молчал, как мне показалось, не в знак согласия.

После образования колхоза я видел деда на бойком строительстве артельной конюшни и просторной избы рядом, которая стала одновременно колхозной конторой и конюховкой. Она была внутри украшена кумачовым полотном с белыми крупными буквами. Под этой красотой располагался стол с чернильницей и деревянными счётами. По бокам стен - несколько длинных лавок. Деда я помню не за столом, а за плугом, с литовкой в руках на лугах, за жаткой-лобогрейкой, у молотилки, в кузнице, возле больших весов на гумне.

В колхозе и нам, «шпингалетам», находилась работа. Однажды меня на целый уповод – половину рабочего дня – поставили понужать старую лошадь, которая ходила по кругу у стены гумна, вращая, как часовую стрелку, длинное бревно привода, благодаря которому работала внутри гумна молотилка.

За лошадью ходить, время от времени покрикивая на неё, мне скоро наскучило, и я стал придумывать развлечения: то с разбегу перепрыгну через движущееся бревно, то, измерив мысленно расстояние между ним и землёй, лягу под бревно, которое, по моим расчётам, не должно меня задеть. Глазомер меня не подвёл.

Бригадир записал мне полтрудодня. Дед погладил внука по голове. Как не запомнить такое на всю жизнь?

Ещё больше запомнились многолюдные обеды на лугах во время сенокоса и на поле во время жатвы. Ребятня приносила яйца вкрутую, картошку в мундире, лук с перьями, ярушники хлеба, соль в узелках, квас, кислое или варёное молоко в бураках. Всё это выставлялось и вываливалось на большую чистую положину, вокруг которой располагались, кому как вздумается, колхозники, нагулявшие в дружной работе аппетит. И начинался пир горой. Раздавались шутки, чьи пироги и яйца слаще, чей хрен ядренее, кто, где и как опростоволосился на работе. Таких весёлых застолий у нас в доме не было.

Мы, малышня, отгоняли мошкару от себя и от едоков. Мне казалось, что коллективный труд был по душе всем, особенно женщинам.  И бабам, и молодушкам.  Они возвращались с работы в деревню с песнями. Я заслушивался их многоголосым пением.

Хорошо пели они и на первом общем колхозном празднике, когда подводились итоги первого года артельной жизни. Колхоз успешно рассчитался с государством, все неплохо получили по трудодням.  Для премий ударникам были куплены патефон, велосипед, отрезы сукна и ситца. Успехи и премии «обмыли». Мужики - «зелёным» (водкой), бабы - красным вином. Выпили в меру. В округе про Дворинку говорили: «Непьющая и некурящая». Пил-гулял только бобыль Сёмка Семёнов, а курил – дымил самосадом, завёрнутым в «козьи ножки», - только Яков Сиялов.

Коллективно жить - работать, как мне казалось, в Дворинке всем было «по нутрю».

Вместе проще было справляться не только с посевными, сенокосными и уборочными работами, каждую из которых не зря называли страдой, но и с разного рода неожиданными бедами. Второй год колхозной жизни выдался неурожайным. Вместо хлеба мать давала мне свёкольную парёнку. Во второй половине зимы дед отправился санным обозом в Нолинск. Это около сорока вёрст в один конец. На третий день вернулись.  Привезли несколько мешков с замёрзшими хлебными буханками. Я с удивлением рассматривал печёный хлеб в виде кирпичей, а не круглых караваев.

Мужики-обозники рассказывали:

 - Ославили все магазины в городу. Давали по буханке на одного. В очередя ставали по нескольку раз, пока не перестали давать: «Ты уж был».

Буханки разделили по едокам. Несколько доставшихся нам больших «кирпичей» мы разрезали на много-много маленьких квадратиков и высушили их в печи. Получились душистые сухари. Я сосал их, как парёнку.

Помню деда огорчённым и озабоченным после приезда какого-то, по его словам, «упал намоченного» из Лебяжья:

- Велел сегодня же сеять: сроки срываем… Какие сроки? Земля холодная, мокрая.

А он своё: «Сей, так-растак!» И грозить стал.

Дед созвал мужиков, поговорил с ними. Засыпали они лукошки зерном и пошли месить грязь и бросать в неё зерно на глазах у гостя. А чуть отошли подальше, стали махать пустыми руками.

 
На следующий год сеяли уже сеялкой, которую тащил колёсный трактор. Появление его в деревне было как явление Христа народу, изображённое на картине Александра Иванова. Сходство, конечно, отдалённое. Помню: лошади бросались в стороны от тарахтевшего и пускавшего ядовитый дым неведомого страшилища. Мужики стояли и провожали невидаль оценивающими взглядами. Мы, малыши, подпрыгивая от восторга, бежали то сзади, то с боков, то опережали чудо.

Ещё больший переполох вызвало появление гудящего в небе большущего «майского жука». Он летел, не махая крыльями! Бабы стали креститься: «Антихрист! Конец света!»

Я смотрел, задрав голову, пока жук не превратился в муху, и не мог понять, что это было. «Ероплан», - объяснил мне читавший газеты дед.

И уж совсем сказочным показалось всем в деревне кино. Летним вечером прямо на улице растянули белую большую простыню. Невдалеке на стол поместили какой-то станок с колесом. Рядом ещё что-то с большой рукояткой. Приехавший со всем этим хозяйством парень попросил добровольцев крутить рукоятку. Станок застрекотал, в нем засветилось круглое окошечко. Из него хлынул сноп света на простыню, и на ней сначала запрыгали большие буквы, а потом появились…люди, деревья, дома, лошади!  Люди и лошади двигались, как живые, только были серые, как на фотографиях. И ещё удивляло и смущало: люди раскрывают рты, а голосов не слышно – надо было успевать читать надписи внизу. Я читать уже умел, но ещё медленно. Мне едва удавалось осилить два-три слова, а надписи уже исчезали. «Надо учиться читать быстро», - подумал я тогда.

Кино показывали не только в Дворинке, но и в Меркушонках, и мы всей дворинской ребячьей ватагой бегали в соседнюю деревню.

В УРЖУМЕ

Вырастая, я становился всё более компанейским. Поэтому несколько весенних месяцев, проведенных без друзей, на новом месте – в Уржуме,- куда был назначен на службу отец после окончания училища РККМ и куда мы приехали к нему с мамой, остались в моей памяти едва ли не самой унылой полосой  жизни. Даже посещение музея, расположенного в большом храме, где интерес у меня вызывали только сабли и пистолеты, не радовало: в выставочных залах было мрачно и холодно.

 
 
Уржум. ( Гравюра А. М. Колчанова)

Запомнился Уржум по-хорошему разве лишь тем, что познакомил с манной и рисовой кашами, сахарным песком и чёрной говорящей тарелкой – радио. Мой жизненный опыт говорил: песок серый, его не едят. А тут …
 
Радио – и того чудней: из толстой чёрной бумаги большая тарелка на стене, в центре - жестяной, тоже чёрный, стаканчик, прикрытый сверху планкой с круглым вертлюжком. Из стаканчика – голос и музыка. Поворачиваешь вертлюжок туда-сюда - голос и музыка то громче, то тише. Какие там человечки сидят, я проверять не стал, чтобы не повторить горький опыт исследования гармошки, привезённой отцом вместе с очками деду. Я эту гармошку поставил во дворе на тюльку, растянул меха и разрубил их самым лёгким дедовым топориком пополам, чтобы разглядеть, кто там сидит внутри и играет. Разглядывал внимательно – никого не обнаружил. Озадачен и раздосадован был сильнее некуда: очень хотелось познакомиться с таинственными музыкантами.

В ШКОЛУ!

Отца перевели по службе в село Богородское.

Бабушке с женскими летними и осенними деревенскими работами одной было справляться трудно, и мама со мной снова оказались в Дворинке.

Сидел я осенним утром у окна, наблюдая, как в Михеевщину направляется в очередной раз стайка моих старших приятелей со школьными сумками за спиной. Кто-то крикнул:

- Айда с нами!
Я пошёл.
-А у нас новенький, - сказали ребята, указывая на меня учительнице, почти девочке.
-Как тебя зовут?
-Путинцев Виктор Сергеевич, - отчеканил я уверенно, вытянувшись по-военному. Так научил меня рапортовать отец.
 - Сколько тебе лет?
А вот этого я не знал. Хоть лезь под парту от стыда.
-Восемь?

Я поспешно кивнул головой. И фамилия мальчишки, которому не было ещё и шести, появилась в списке восьмилеток-первоклассников Михеевской начальной школы.

 
 
 Здание Михеевской начальной школы. (Фото Г.И.Лучинина, 2016 г.)

Первым уроком было рисование. Учительница вывесила на доске репродукцию тропининского портрета Пушкина и сказала: «Срисовывайте!»

Мы трудились в поте лица, прикрывая ладошками свои достижения от ревнивых взглядов соседей. Учительница не мешала нам: она занималась своими делами, мы – своими. В конце урока лучшие работы были выставлены на всеобщее обозрение.  Это надо было видеть. Скорее не надо. Пушкин, посмотрев, не дожил бы до дуэли с Дантесом. Мой рисунок, однако, чем-то напоминал поэта и заслужил похвалу учительницы.

Благодаря Пушкину, я стал уважаемым человеком: со школьной линейки в честь окончания учебного года   принёс домой коробку цветных карандашей и Похвальную грамоту.

Первый класс запомнился ещё уроками арифметики, на которых мне было интересно не складывать и вычитать числа, а вырисовывать цифры, особенно 8.

Большое впечатление оставило самостоятельное домашнее чтение рассказов Льва Толстого: «Булька», «Акула», «Прыжок», «Филиппок». С Филиппком мы были похожи.
Очень хорошо помню уроки труда, на которых всей школой мастерили скворечники.

В зимнюю непогодь, когда дорогу между Михеевщиной и Дворинкой заметали снежные косы, я ночевал у михеевской «крёсной», в доме которой было тепло и приветно, а на коричневой дощаной перегородке, отделявшей кухню  от прихожей, был нарисован широкой, в палец, чёрной контурной линией  статный конь с приподнятой,  согнутой в коленке  передней ногой. Рядом с конём красовалась яблоня, ветви которой по обеим сторонам ствола гнулись от тяжести больших яблок. Плавность линий рисунка, ритм расположения ветвей, равновесие всех частей изображения радовали глаз. Я с удивлением разглядывал это чудо и то там, то тут воспроизводил его по памяти. Не ошибусь, если скажу, что этот конь и это яблоневое дерево были важным этапом в моём художественном саморазвитии.

ПЕРЕЕЗЖАЕМ В СЕЛО БОГОРОДСКОЕ

Мне шёл седьмой год. В начале лета дом в Дворинке был продан, и мы покатили на двух телегах, доверху загружённых разным скарбом, в неведомые края.

Долго ждали паром, чтоб перебраться через Вятку.

Паром отчалил. Я смотрел на медленно удаляющееся село, сердце щемило: увижу ли ещё когда-либо эту красоту?

Нахлынули воспоминания.

…Вот меня бабушка и мама ведут в лебяжскую церковь. Там полумрак, хотя кругом горят свечи. Много людей. Всех заметнее человек с красивой бородой и длинными волосами. На нём золотисто сверкающая одежда. Меня подводят к нему, суют в рот ложечку с чем-то сладким.  И ещё что-то вроде сухарика.

Зачем всё это делалось, мне было непонятно.

Вот мы на лебяжской ярмарке. Здесь солнечно, шумно и пестро. Чего только нет! Глаза разбегаются: золотые горы лаптей, глиняные горшки, кадки и корчаги. Их покупатели проверяют на звон. Рядом деревянные кадушки, бочонки, ложки и черпаки.
На одном возу - навалом грабли, трёхрогие деревянные вилы, на другом – косы-литовки, на третьем - огурцы.

Огурцы меня не интересуют: их, сколько хочешь, можно набрать в нашем огороде.  Я заглядываюсь на белые платья мариек, украшенные красными вышивными орнаментами. На шее у мариек, вместо бус, монеты в несколько рядов. Они позванивают и блестят на солнце.  Красиво!

Мать покупает мне леденец – красного петушка на палочке Он сам просится в рот.

А вот книжная лавка. С её полок смотрят на меня цветастые обложки. Мама спрашивает: «Какую тебе?»  Я тычу пальцем в яркую жёлтую обложку, на которой   конь, а на нём весёлый мужик. Это «Сказка о попе и его работнике Балде» Пушкина.

Наплывы памяти вытесняются меняющимися дорожными картинами: хвойные, лиственные и смешанные леса на склонах увалов чередуются с полями на взгорьях и лугами в речных низинах. С высоты холмов открываются захватывающие дух голубые дали.

Первая дорожная остановка была в Нолинске. Запомнив дом, где предстояло ночевать, я пустился исследовать город. «Так вот где дед хлебные кирпичи покупал», - размышлял я, обходя магазины на главной улице. В центре её прочитал вывеску: «Столовая». Столовая оказалась на втором этаже. В ней   возле кудрявой продавщицы люди пили красную воду, которую называли «морсом». Мне очень захотелось узнать, что это такое. В кармане штанов, державшихся на лямке через плечо, была мелочь… Морс понравился не очень. Допив кружку, я направился к выходу. Перед лестницей рядом со мной вдруг оказался парень выше меня ростом.  Оглянувшись и убедившись, что поблизости никого нет, он потребовал: «Деньги!» - «Это за какие калачи? - мелькнуло у меня в голове. – Драться? С таким – куда там!» И я метнулся вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Так преследователь делать не умел.
Отец, узнав о случившемся, успокоил меня: «Волк за зайцем гнался – заяц на берёзу залез, у него другого выхода не было!»

НА НОВОМ МЕСТЕ

Богородское – не Дворинка, но и не Нолинск, не Уржум -  что-то среднее.

Въехав в село, мы сначала по пологому склону спускались к речке с деревянным мостом. Потом поднимались некруто к центру, где было несколько каменных зданий и полуразрушенная церковь.  Остановились и выгрузились во дворе каменного дома, в котором нас ждала большая светлая пустая комната. Тут, в цыганском неуюте, жили до конца лета.

Отец с утра уходил на работу. Мама тоже: она устроилась акушеркой в больнице. Дед и бабушка маялись от безделья. Дед убивал время, читая газеты и слушая радио, знакомство с которым пришлось ему по душе. А бабушка жаловалась:

- Осталась вчерась одна… Одна да не одна. Родионко со стены тарахтит и тарахтит, спокою не даёт. Я его щуваю, а он всё своё! Ещё и музыку заиграл!

Я сразу же приступил к обследованию села. Быстро познакомился с несколькими сверстниками, а те познакомили меня с грудами кирпичей возле разваливаемой церкви, со стадионом и с рекой Лобанью, до которой, миновав уже знакомый мне мост, надо было идти да идти по лугам. В Лобани мы купались, ловили раков и жарили их на углях костра. Под красной скорлупой рачьих клешней и хвостов было вкусное белое мясо.

Ещё вкусней оказалась халва, купленная на деньги, вырученные от костей и тряпья, два мешка которых мы насобирали, рыская по селу, и сдали в «Заготсырьё». Денег осталось ещё и на… какую-то заграничную сигару. Мы решили выкурить её, уединившись в неглубоком ложке за селом. Разожгли костёр, долго пыхтели по очереди, пока наша сигара не зачадила от вынутого из костра сучка.

 -Надо затягиваться, глотать дым, - посоветовал кто-то.

Наглотались так, что не могли встать. Меня начало мучительно «выворачивать». Других тоже.

Спасибо забугорной сигаре: она на всю жизнь привила мне отвращение к табачному дыму.

ЧЁРНЫЕ МЫСЛИ

Кажется, этот случай заставил меня впервые задуматься о смерти. Мысль о ней оказалась намного мучительней отравления сигарой.

Когда мама стала укладывать меня спать, я затеял с ней разговор.

- Вот мы сейчас в Богородске. Были в Уржуме. Были в Дворинке. А до этого - где? Я не помню.
 -До этого тебя не было.
 -А теперь я всё время буду?

Мама ответила не сразу:

-Будешь долго-долго.
-А потом не буду?
-Все не будем. Помнишь кладбище?

Меня охватил ужас. Мороз пробежал по коже. Не-е-ет!!! Этого не должно быть! Я не хочу лежать закопанным в землю!

Я закричал, начал биться в истерике. Мама не могла меня успокоить. Обессилев, угомонился сам.  

Истерика повторялась. С криком и без него. Повторялась до той, уже взрослой поры, пока я не сказал себе: «Жизнь измеряется не годами, а делами, и можно, «умирая, воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела».

В БОГОРОДСКОЙ НАЧАЛЬНОЙ

Приближалось первое сентября. К этому времени мы уже переселились на постоянную квартиру в деревянном доме на середине улицы, спускавшейся к мосту. Мне сшили что-то вроде военной гимнастёрки, купили заплечный ранец, загрузили его тетрадями, учебниками, пеналом. И я отправился свежим погожим утром в здание начальной школы, где уже числился в списке учеников второго класса.

Я уселся на первую парту, рядом с круглолицей рыжеволосой девочкой, в которую сразу влюбился и про которую узнал, что её зовут Леной Рябовой. Она была немного похожа на вошедшую в класс учительницу, румянощёкую и светлоглазую, которая тоже сразу понравилась. Анна Осиповна Юрпалова была спокойной и доброй наставницей, с которой всё делалось легко и просто. Я с радостью показывал маме «Хорошо» и «Отлично», крупно и красиво выведенные учительской рукой красными чернилами в моих тетрадях по чистописанию, русскому языку, арифметике и альбомах для рисования.

Когда нас приняли в пионеры и мы стали ходить в красных галстуках, мы выросли в собственных глазах. Меня избрали в редколлегию отрядной стенгазеты. Вместе с Пашей Балобановым я рисовал бои в районе озера Хасан, о которых сообщало радио и рассказывала наша пионервожатая. У Паши здорово получались красноармейцы, бегущие в атаку с винтовками наперевес, а у меня лучше выходили танки, самолёты и взрывы. Мы как будто сами участвовали в сражениях: кричали «Ура!», «Тра-та-та-тата!», «Бах! Бах!»   

После уроков строем маршировали и пели: «Возьмём винтовки новые, на штык – флажки, и с песнею в стрелковые пойдём кружки!». В стрелковые кружки мы не ходили: их у нас, второклассников, не было, зато дружно, целыми классами ходили на кинофильм «Чапаев», который показывали много дней подряд. После уроков играли в Чапаева и чапаевцев.


 
Витя Путинцев (первый слева в нижнем ряду) с одноклассниками Богородской начальной школы. (Фото конца 1930-х годов).
 
В классе меня тянуло к тем, кто был лучше. Мама не раз говорила: «С кем поведёшься, от того и наберёшься». Сел на одну парту с Валей Косенковым.  Молчаливый, темноволосый, он быстрее других умножал и делил, уверенно рисовал, обгонял всех нас на лыжне. Я смотрел на своего соседа снизу вверх - с уважением и ревнивой мальчишеской завистью. Зато как ликовал, когда нашёл   решение трудной арифметической задачи одновременно с ним!

Чтобы не отставать от Косенкова на лыжне, вечерами, когда уже темнело, пыхтел один на проложенной самим недалеко от дома круговой трассе.

Однажды я побывал у Вали дома. Мы засели срисовывать с цветной открытки ни много ни мало «Трёх богатырей» Васнецова. Отец моего кумира, большой начальник – предрик! - похвалил взглядом наши акварельные копии. Мне показалось, что моя ему понравилась больше. Душа у меня пела петухом. Как много значит для пацана внимание и одобрение старшего!

В четвёртом классе держал равнение на нового соседа по парте - Юру Машковцева, добродушного увальня, по прозвищу «Мехряк». Он был круглый отличник. Жил недалеко. Сразу после уроков я бежал к нему. Мы вместе выполняли домашние задания. Экзаменовали друг друга на полноту и точность ответов, вместе решали задачи. Надо ли говорить, как это помогало обоим в учёбе. Дружба, что и говорить, – замечательная штука.


 
Стр. 1, 2, 3, 4  ... 16, 17, 18
Пользователь
Добрый день: Гость

Группа: Гости
Вы с нами: дней
Случайное фото
Случайная статья
Как Нолинск Молотовском был
Просмотров: 748

Тимшин Павел Григорьевич
Просмотров: 1286

История Ботылинской школы
Просмотров: 1175

Новое на форуме
Субботник в Николаевском соборе г.Нолинска (видео).
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 10.07.2018
Ответов: 0
О нолинских и кировских львах
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 24.06.2018
Ответов: 0
Установлены колокола на колокольню Николаевского собора
Автор: Анна
Форум: Обовсем
Дата: 18.06.2018
Ответов: 0
Поэзия нолинчан
Песни Дениса Блинова
Просмотров: 2572

Стихи Любови Мартемьяновой
Просмотров: 1156

Дайлидович С.
Просмотров: 1128

Поговорки
Погода в Нолинске

влажность:

давл.:

ветер:

Нолинск автовокзал

При копировании и цитировании материалов с этого сайта ссылка на него обязательна! Copyright MyCorp © 2018